Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 (страница 304)

Он и ухом не повел. Копался в начинке «Рубина». Катя обратила внимание: так и не дождавшись отвертки, два выступающих из панели шурупа он выкрутил просто рукой!

— Ее отравили. — Катя выпалила это так, словно ходила с козырного туза. — Нам сотрудник розыска так и сказал. Ну, когда нас с Ниной допрашивать приезжал.

— А вы, помнится, и сами, Екатерина… Ваша подруга еще там за столом говорила. Вы и сами где-то совсем близко возле этой организации вращаетесь.

— Я журналист, криминальный обозреватель.

— Но погоны-то носите? — Он усмехнулся. — То-то. Меня не обманешь. Я как про это самое услыхал, очень мне даже любопытно стало.

— Что любопытно?

— ЧТО за вопрос такой вам покоя не дает, раз вы на поклон к Юлии Хованской пожаловали. Мы-то ладно, с нами дело ясное. Но вы, Дюймовочка в погонах… Что вас-то сюда привело к ней?

— По меньшей мере невежливо с вашей стороны обзывать меня Дюймовочкой. — Катя насмешливо фыркнула, выпрямившись перед ним во весь свой немалый рост, которым всегда ужасно гордилась. — А о чем вы меня спрашиваете — ей-богу, не понимаю. Ну, да ладно. Речь не о том… Сила какая у вас, надо же… А этот шуруп сможете вывернуть?

— Вырвать могу. — Он посмотрел на свою руку — Кате показалось — с восхищением. — Только панель погнется. Испорчу вещь.

— Вы что, спортом каким-нибудь занимаетесь, да?

— Занимался. Давно. Потом на хлеб себе зарабатывал.

— Чем? Гвозди на спор вырывали? Рельсы сгибали? Или вот все телевизоры, примусы починяли?

— Да все понемножку. Все надо уметь в жизни. Нашему брату много чего сгодится.

Катя важно прошлась из угла в угол.

— Когда я сказала, что Сорокину убили, отравили, вас это словно и не удивило даже, — изрекла она самым многозначительным тоном.

— А чему удивляться-то?

— Человек умер. Молодой. Насильственная загадочная смерть.

— Подумаешь, дура полоумная. Костька рад небось аж до заикания. Крылья-то расправит теперь, как херувим. Ну, исполнилось же наконец заветное желание!

Катя смотрела на него: он говорил все это так спокойно, буднично.

— Вас, — повторила она, — словно и не пугает то обстоятельство, что в тот момент, когда мы все сидели за одним столом, один из нас яд в подарочек получил. Ведь если ее отравили, это и там ведь, за чаем, могло случиться… Могло, ведь так?

Он молча, сосредоточенно копался в телевизоре.

— У вас глаза от слез красные. — Катя встала перед ним: на тебе, получай! — Не от пыли. Что я пыль, что ли, не видела? Не слепая. И знаете, меня всегда волновал вопрос, отчего это мужчины, когда им плохо, вообще…

Он подошел к окну — проехала машина, остановилась у дачи Чебукиани. Он проводил ее взглядом. Потом обернулся, к Кате.

— А говоришь, не к ней приехала, — усмехнулся он. — Зачем врать-то? Рыбак рыбака, как говорится, да? Что ж, липнем мы все, как мухи на бумагу, как сущие мухи на его дерьмо, липнем… И сказал Псалмопевец: «И стал я как филин на развалинах… Возлюбил ночь больше дня. Так и он возлюбил нас, сидящих во мраке и тени смертной. И сказал: все, все через ближнего — и жизнь, и погибель». Ну, что, Екатерина, смотришь на меня такими круглыми глазами? Не понимаешь? Азбуку-то, значит, еще не проходили, нет? Ничего, подожди. Научит всему .мадам Юлия. За один сеанс не сумеет, за десять вдолбит. Она это любит. А потом ты и сама уже никуда не денешься. Хочешь дружеский совет? Если дурью балуешься — кончай. Она ничего такого, искусственного не терпит. Отравленная кровь, говорит. Чистить тебя начнет сначала, прежде чем допустит к… ну, догадываешься к чему? А это, чистка-то, ох как несладко, ох как больно!

— Я разве похожа на наркоманку?

— Ты? Нет вроде. Это я так просто. Тут много, всякого народца бывает, есть и такие, — он усмехнулся. — Я же сказал: дружеский совет, на всякий случай. Ваше поколение все ведь сейчас какое-то малость под кайфом… Шизанутые. Иногда так забавно наблюдать.

— Наше поколение… вы так это говорите, словно вам самому сто лет. Ваше поколение, если и за ним понаблюдать, не менее забавное. Одна вот эта тельняшечка чего-нибудь да стоит… На флоте служили, да? Плавали, знаем… А что это еще за «филин на развалинах»?

— Библейский афоризм. Библию-то читали когда-нибудь, интересовались, нет? Точный весьма, хотя и туманный.

— Точный по отношению к кому? К вам? А кто это «он», что возлюбил нас, сидящих во мраке и тени смертной?

Он лишь криво усмехнулся, пожал плечами. Жест сей мог означать что угодно. Взгляд его скользнул по Кате. В нем не было ничего, что она привыкла встречать в мужских взглядах. Ей показалось — так рассматривают бесполезную вещь, прежде чем задвинуть ее за ненадобностью на антресоли.

— Лучше б было для тебя, девочка, и твоей подружки от нее подальше держаться, — сказал он. — Но для таких, как вы, любопытство — главный жизненный стимул — угадал, нет? Ровесники, друзья все на гуру помешались. Все о духовном руководстве грезят — кто в кришнаиты подался, кто в Тибет, кто в сайентологи за просветлением мозгов. Модно просветления-то стало искать, да? Стильно — так это сейчас у вас зовется? Только та, к которой ты липнешь со своими поисками-то, такой же гуру, как… Ну ладно, не буду, чего уж там… Запомни только одно: такие поиски имеют обыкновение дурно кончаться.

— Как у Леры, что ли, дурно? — дерзко спросила Катя. Она отчего-то начала злиться. ОНА НЕ ПОНИМАЛА, О ЧЁМ ОН ЕИ ГОВОРИЛ. Ей было лишь ясно, что он все время имеет в виду Юлию Павловну. И словно предостеречь от чего-то пытается — от чего? — Как с Лерой, что ли? — повторила она упрямо.

— Ну, нет, конечно. — Он в который уж раз (в сотый, наверное) усмехнулся. — Лерка — совершенно особый случай. Хотя как посмотреть… Разве в первую вашу встречу она не сказала, что любые, самые потаенные желания сбудутся, только надо хорошо, очень хорошо попросить.

— Я не понимаю — она, он, — вы такими загадками изъясняетесь, филин какой-то библейский… А с Сорокиной я и слова-то не сказала, если вы ее имеете в виду. Или не ее? Юлию Павловну?

— Ого, да тут у нас работа кипит! Что, ремонтную мастерскую открываешь, Вова?

Катю перебили, загадочная беседа была прервана самым бесцеремонным образом. И Кате тут же стала понятна причина того, что Нина так замешкалась с поисками инструментов: на террасе стоял Кузнецов, держа под мышками по огромному полосатому арбузу. А Нина выглядывала из-за его плеча.

— Ну, куда сгружать, девочки? Командуйте. А ты, — он насмешливо кивнул «человеку в тельняшке», — ты тут уже? Ясно-понятно. Соперник? Не потерплю.

— Приехали? Я машину твою из окна видел. А наши вас только к вечеру сегодня ждут. Своего-то привез? — Владимир забрал из рук Нины долгожданные инструменты, которые были уже ни к чему.

— У него эфир был с утра на радио. Задолбали его там, вопросами. До интервью ему сейчас этих только…, — Кузнецов поморщился. — Не наладилось у него, нет?

На этот непонятный вопрос собеседника Кузнецов только отрицательно мотнул головой. Катя слушала настороженно: они говорили про Смирнова, это она кое-как, поняла. Причем говорили таким тоном, словно знали про руководителя «Табакерки грез» всю подноготную. Кате стало до слез досадно: как уж тут помогать Никите добывать информацию, когда ты, да и Нинка (что греха таить), — настоящие белые вороны в этом сплоченном дачном коллективе. Чужие и лишние в этих полуфамильярных «соседских» беседах.

— И не наладится в ближайшем будущем, — продолжил Кузнецов. — Квартиру-то он на следующий месяц снял — я хозяйке деньги возил тут. А туда-то, домой, он ни ногой сейчас. Она ведь, Наташка-зараза, и на порог его сейчас не пускает.

— Шура, ты про что это? — Нина появилась на террасе с огромным фаянсовым блюдом в руках для арбузов.

— Да про старика своего, про Олега нашего вещего. Проблемы у него семейного плана. С женой молодой. Ах, с лица он почернел весь.

— Про Смирнова? Что случилось-то? — Нина была само любопытство. — С женой поссорился, да? Да ведь они так недавно поженились и уже… А она правда такая молодая? На сколько его моложе? На двадцать пять лет? Больше даже? Ой, вот здорово! А где маленький их? Шура, ну что ты отворачиваешься, ты же обещал про него как-нибудь рассказать. Он же такой знаменитый, такая личность одиозная, а ты с ним накоротке и…

— Ш-ш, девчонки, я не сплетник. Не мужское это дело. Не тормоши меня, Нина. Буду языком молоть — выгонит меня к чертовой матери. Олег мужик капризный, с гонором, да и избалованный. Да черт с ним!. Что вы все про него да про него! Я к вам в гости пожаловал, а вы все про Смирнова! Невежливо даже как-то. Давайте, командуйте — я арбузы пошел мыть. Сейчас на шоссе у азербайджанцев купили — прямо с колес предают. Тетке и вам парочку — жизнь подсластить. Нина, не трогай, он же тяжелый! Я сам.

Починка «Рубина» завершилась на удивление быстро. Едва лишь помыли арбузы, Владимир, подгоняемый «дельными» советами Кузнецова, что-то поправил б проводах и лампах — и вот рябь на экране пропала и удалось настроить целых три канала.

«Человек в тельняшке» хотел было тут же вежливенько и тактично откланяться, но хлебосольная Нина Картвели не позволила: буквально за рукав поймала — нет, нет, как можно! Мы вам, Володя, по гроб жизни теперь обязаны, чаю, пожалуйста, выпейте, арбуза попробуйте.

Его присутствие за столом сразу же наложило отпечаток на всю их беседу, которая никак не клеилась. Нина хлопотала по хозяйству. Катя молча пила чай и напряженно размышляла: «Ну о чем, о чем же мы с ним сейчас разговаривали? Что он имел в виду? Отчего предостерегал нас?» Владимир тоже молчал, лишь изредка отпускал самые невинные замечания типа. «День какой сегодня жаркий, а?» или «Арбуз — чистый сахар». За столом в результате царил Александр Кузнецов.