Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 (страница 251)

Похороны Балашовой прошли в воскресенье на Николо-Архангельском кладбище под проливным дождем. Все было организовано Академией наук, в том числе и место, — о захоронении Балашовой в могилу ее знаменитого мужа на Новодевичьем никто, естественно, хлопотать не решился.

Катя, Кравченко и Мещерский стояли во время прощания рядом с Павловым. Он держался хорошо, как и подобало мужчине. Приехавшая на похороны подруги балерина Гориславская обняла его и поцеловала в лоб, точно маленького мальчика. Впрочем, он и действительно годился ей во внуки.

Дождь лил целый день. С кладбища возвращались под зонтами, шлепая по лужам. Разговаривали уже в основном о делах земных, мало относящихся к усопшей. Гориславская, поддерживаемая под руку дряхлым академиком, явившимся отдать последний долг коллеге, громко возмущалась: «Теперь нас стали убивать! Не дождутся, когда же старая гвардия наконец покинет поле боя. Им мало, что они обобрали нас, превратили в нищих. Им нужна наша жизнь. Только так можно истребить те идеи, которые мы исповедуем!» А в это же самое время незнакомый Кате старичок на протезе шепотом рассказывал своему столь же пожилому собеседнику анекдот: "Встречаются, значит, два пенсионера. Один другого спрашивает: «Вась, при ком жить было лучше — при Хрущеве или Брежневе?» Вася думал, думал, а потом: «При Хрущеве». — «Почему?» — «Тогда бабы были моложе».

Катя поймала себя на том, что едва не улыбнулась подслушанному анекдоту, и тут же воровато огляделась по сторонам: не заметил ли кто этого ее кощунства? «Патология твоего поведения прогрессирует, — отметила она. — Ты дурно воспитана».

Павлов с кладбища поехал прямо домой. «Не могу я на поминках сидеть, — шепнул он Мещерскому. — Иначе я кого-нибудь убью. Я с мальчишкой своим побуду. Хотите, чуть позже приезжайте ко мне». Но они не поехали. К чему мучить человека?

Вечер скоротали у Кати. Ужинали, как ни странно, с отменным аппетитом. Мещерский даже выпил сто граммов, что было ему крайне несвойственно. Катя погладила его по голове, тоже как маленького, тем же жестом, что и Гориславская Павлова.

— Ничего, Сереженька, перемелется — мука будет, — сказала она. — Я, когда следователем работала и на дорожные происшествия выезжала, тоже все это видеть не могла. А потом…

— Привыкла?

— Нет, просто научилась все быстро забывать. Мещерский смотрел на яркую настольную лампу.

— Этот твой Никита ничего, приятный малый, — молвил он чуть погодя. — Ходит, как матрос, враскачку, силу свою пробует. И ямочка у него на подбородке должна женщинам нравиться. Только он простодушный, Катюша.

— Как это — простодушный? — удивилась она.

— Хочет верить каждому, это по глазам его видно.

Злится на себя из-за этого, но все равно хочет. Не разучился еще хотеть.

Кравченко на это только хмыкнул.

— Это были шаги убийцы — я ему так и сказал. — Мещерский изрек это так, словно не сомневался, что они следят за его мыслями, а не за предыдущей темой беседы. — Если бы я только вышел в этот миг в коридор!

— Ну почему ты так в этом уверен? — спросил Кравченко.

— Потому что он бежал, Вадя. Летел сломя голову. Он хотел скрыться по какой-то причине.

— Но почему ты уверен, что он бежал уже после убийства, может, он несся рысью ее убивать?

— То есть как почему? Сережка же слышал: что-то грохнулось на пол, — Катя вся так и светилась от осенившей ее догадки. — А это упала Балашова! Он убил ее и попытался скрыться.

— Балашову убили в зале. А Сережка сидел в другом конце здания. И ты, Катька, лучше помолчи со своими озарениями. Шлепнулось ведь за стеной, то есть в соседнем кабинете.

— Или через кабинет, если окно было там открыто. Или через два… Нет, через два я бы не услышал. — Мещерский устало откинул голову на спинку кресла. — Ясно же только одно: он был в здании, ребята. Я его наверняка видел, когда шел к себе, ну там, в коридоре, где мне попалось столько незнакомых.

— Почему он ее укокошил именно там, в музее? — Кравченко хмурился. — Зачем так глупо рисковать? Ну уж если его так тянет к старикам, сел бы снова в засаду на дальней станции, как в прежних случаях, подкараулил бы в безлюдном месте бабульку — и забавляйся сколько душе угодно.

— Это у него был импульс, мгновенная, неконтролируемая вспышка. Ну как затмение — накатило, и все, — снова влезла Катя. — Психи, они все так непредсказуемы.

Мещерский обернулся к ней.

— Меня про Витьку там спрашивали, — сказал он тихо. — Особенно следователь прокуратуры допытывался: давно ли дружите, правда ли, что он служил в Афганистане. Про других-то я вообще ничего не могу сказать. Так меня все про него пытали.

— Ну так и должно быть. У ментов такой стереотип мышления: раз афганец, значит, того, сдвинутый, — Кравченко постучал пальцем по лбу. — Синдром войны. Да ты не переживай, князь. Тебя про него, а его про тебя долбали. Они ж синхронно по всем фигурантам работают в таких случаях. А ведь ты теперь тоже, Серега, подозреваемый по делу века. Поздравляю.

— Мерси, — Мещерский поморщился. — В нашем роду за триста лет никто еще не привлекался к следствию и суду.

— Надо же кому-то первым быть. Ну ладно, молчу, — Кравченко хлопнул его по руке. — Итак, братцы, главная версия следствия по делу — геронтофилия, так?

— Да, — Катя пригорюнилась. — Я вчера кое с кем в розыске переговорила. Они, правда, как всегда, в запарке там. Кемеровскую бандгруппировку взяли, за ней пятьдесят трупов по всей стране. А Колосову шеф выволочку устроил: выговор объявил, а также «личное усиление». К кемеровцам его и близко не подпустили. «Будешь, — говорит, — работать день и ночь по геронтофилу, пока не раскроешь. Замкнул дело на себя, значит, действуй».

— И помощи не проси, — хмыкнул Кравченко. — Да знаю я эту систему. У нас в конторе тоже так было, а чуть что — неполное служебное.

— Этот геронтофил, он какой-то бестелесный, — продолжала Катя. — Точно призрак. Ни отпечатков пальцев его нет, ни выделений, — она кашлянула, — ни следов.

— Но в двух случаях следы были.

— Непригодные для идентификации. Смазанные.

— Обезьяньи, — Кравченко снова ухмыльнулся. — А пинкертон твой действительно простодушный, оказывается.

— Такой же, как и ты.

— Не такой, — он поймал ее за руку, потянул к себе.

— Пусти меня!

— Не такой, а… хуже. Ну, скажи: Вадечка лучше.

— Отстань, мы о серьезных вещах говорим!

— Разве можно в двух различных ситуациях одинаково поскользнуться в грязи? — Мещерский удивленно поднял брови.

— Можно. Я вон зимой по сорок раз в день скольжу, — заверила его Катя. — Просто у меня слабые ноги. И плохая координация движений.

— Координация движений? Интересно. Я подумал: Ну ладно, неважно. А зачем ему рубила? — Мещерский поглаживал ладонью подлокотник кресла. — Почему именно рубило он брал с базы в качестве орудия? Он мог бы взять любой предмет, достаточно тяжелый: свинцовую болванку, лом, дубинку, нож, наконец.

— Он не режет свои жертвы, а убивает тем же способом, которым убивали неандертальцы, — выпалила Катя.

— Это всего лишь совпадение. Такого быть не может.

— И ничего не совпадение. Колосова это просто сразило сначала. Вот только он до сих пор причины не поймет.

— И мы ничего не поймем в этой ерунде, — Кравченко поднялся. — Тут даже мозги себе засорять не стоит. Если он геронтофил, у него своя причудливая логика поступков. А может, и логики никакой нет.

— Нет, логика есть. Есть, — Мещерский закрыл глаза. — Почему же он бежал, а? Что его заставило?

Мысли примерно на эту же самую тему, но несколько иного плана не давали покоя и Никите. После тяжелого разговора с начальством он, взвинченный и злой на весь свет — как же, посмели усомниться в его профессионализме в присутствии его же собственных подчиненных! — не поехал домой, а остался на сутки.

Было два часа ночи. По всему управлению свет был погашен. Освещалась только дежурная часть розыска. Мимо колосовского кабинета по коридору пробухали тяжелые башмаки: дежурная группа в составе оперативников и сотрудников спецподразделения вернулась с обыска одного из тайников кемеровской бандгруппировки. Операция закончилась удачно: изъяли много стволов, три радиоуправляемых мощных взрывных устройства, средства связи. В коридоре слышались усталые, но довольные голоса коллег. А Никита впервые за все время работы чувствовал себя выключенным из их жизни, лишним в том самом месте, которое давно уже стало для него вторым домом.

"Почему он разувался в лесу? — сверлила неотступная мысль. — Что за блажь бегать босиком? А здесь, в здании на Колокольном, как он действовал? Тоже разувался? И почему он так рисковал, напав на очередную жертву при стечении народа? Неужели больше не мог терпеть?

Или вообще уже не способен себя контролировать, адекватно оценивать ситуацию и собственное поведение?

Нет, нет, моя главная ошибка в том, что я рассматриваю каждый раз одно отдельное происшествие, фактически останавливаюсь на эпизодах, частностях. А надо попытаться охватить всю картину в целом, все четыре убийства. Они похожи и не похожи, как и мои подозреваемые. Во всех четырех мы имеем потерпевшими пожилых женщин. То есть налицо определенный устойчивый выбор объекта. Далее, в двух случаях из черепов извлекался мозг, в двух на месте происшествия оставляют нечеткий след, в двух же случаях на потерпевших разрывают одежду. В трех случаях трупы вытаскиваются на видное место, и во всех случаях у жертв не трогают ценностей. Ну и? Вписывается ли все это в картину действий геронтофила? И да, и нет. И что дальше? — Он опустил голову на руки, закрыл глаза: вертелись и вертелись какие-то сияющие багровые круги. — Я застопорился на семерых подозреваемых. Правильно ли это? Да. Потому что все они имеют отношение к орудию преступления — мустьерскому камню. Но Иванову вроде бы теперь можно отбросить. Или… А кто проверит, действительно ли она в тот день оставалась на базе? Обезьяны, что ли, ей алиби сделают? Бесспорный факт только в том, что ни один свидетель не видел ее в институте. Но здание большое и дверь черного хода не была заперта… Однако Иванова — женщина. Подвержены ли они подобному психозу? Вот в чем вопрос.