Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 (страница 234)

— Мы-то не ошиблись, — хмыкнул Никита. — Мы вообще никогда не ошибаемся… Награды-то имеешь? — спросил он вдруг.

Собеседник нехотя кивнул, видно было — думал совсем о другом.

— А за что?

— За Пандшерское ущелье.

— А-а, здорово вам там, говорят, досталось. Хлебнули.

— А это моя самая главная награда, — Павлов вдруг привстал, приспустил шорты и показал Никите рваный багровый шрам, шедший от бедра наискось куда-то вниз, — сюрпризик, чтоб молодость не забывал.

— Чем это тебя, осколком?

— Разрывная пуля это. — Павлов сплюнул и отвернулся.

Мальчик осторожно погладил его руку, прижался смуглой щечкой к его боку. Никита с минуту смотрел на них — отца и сына, затем хлопнул по колену, поднялся.

— Ну ладно, поговорили, Виктор. Советую вспомнить про четвертое июля. Чем занимался, с кем был, где. И про двадцать девятое мая не мешало бы тоже.

Павлов только пожал плечами, в жесте читалась какая-то беспомощность.

— Слушай, ну а что все-таки за война-то у тебя началась, а? — спросил Никита и впервые за весь разговор улыбнулся ребенку. Тот помедлил секунду, а потом тоже улыбнулся в ответ.

— А вот взгляни сам, — Павлов запрокинул голову вверх, в небо над садом — синее-синее, со спешащими по нему пышными облаками, напоминающими то клочья сахарной ваты, то фантастических птиц, то рыцарей-крестоносцев в белых плащах, гонимых по льду Чудского озера, и повторил тихо: — Построил войско небосвод, где вождь — весенний ветерок, где тучи всадникам равны. И мнится: началась война… Это Рудаки. Был такой восточный поэт, майор, знавший, какое оно, это самое небо, когда оно вот так над твоей головой, чистое, прозрачное, а ты — словно червяк, раздавленный в пыли, в крови, в собственном дерьме копошишься… Слушай, я понимаю, ты на службе. — Павлов тоже поднялся, и теперь они стояли вровень друг другу, едва касаясь плечами. — Ты, конечно, разберись, обязательно во всем разберись… Но… Но раз приехал в такую даль и мы так вот с тобой познакомились, может, будешь моим гостем? Пойдем, там у меня есть в холодильнике, а?

Колосов усмехнулся: ну что ты будешь делать? Вот люди. Ты на них злился, зубами скрипел, а они…

— Нет, Вить, в другой раз. Мне тут еще в одно место заскочить надо, — соврал он. Не мог не соврать, потому что этот вот так вдруг и сразу понравившийся ему афганец по-прежнему оставался подозреваемым по делу о трех зверских убийствах, одним из тех семи. И с ним еще предстояло работать, а как — бог весть, может быть, очень жестко. И от сознания неизбежности этой работы у Никиты отчего-то вдруг стало тяжело на душе. И вот в который уж раз мысль крамольная мелькнула: «А кончить всю эту мою конспирацию. Словно пес ведь, прости господи, словно легавый. А нет чтобы вот так действительно — начистоту и либо поверить уж накрепко, либо пулю ему, заразе».

— Ну ты припомни те дни поточнее, — настойчиво повторил он уже у самой калитки. — Тебе ж самому польза будет. И вот ему, — он наклонился и неуклюже погладил головку увязавшегося за ними ребенка, отметив с удивлением, какие мягкие и густые у него волосенки.

Пальцы хранили ощущение этой мягкости долго. Хранили даже тогда, когда вернулась прежняя злость, теперь уже на самого себя: «Слюни распустил, рассиропился, раскис. Сову по полету видно, добра молодца по соплям». Но вспоминалась «тульская десантная», «Пандшер», а перед Глазами замаячил бок, развороченный разрывной пулей, а потом этот косенький мальчишка — крошечный приемыш-калека и… злость пропала, теперь уже окончательно и бесповоротно.

…Сила чувств — открытая книга. По ней можно читать правду о некоторых из нас.

Глава 32

ПЕРЕД СХВАТКОЙ

Все дальнейшие события, происшедшие в считанные дни, впоследствии вспоминались Кате как некая дикая фантасмагория. Словно она спала, видела дурной сон й все никак не могла пробудиться. Время в том мрачном сне было какое-то отрывистое, ненормальное. Оно то мчалось, как поезд, то вдруг тянулось медленно и тоскливо, как размытая осенними дождями дорога, то замирало на месте, а то делало внезапный скачок в неизвестность. В том сне наяву некуда было деться от постоянной грызущей тревоги и тупого недоумения: «Да неужели это все со мной происходит? Да как же это возможно?»

Потом, когда все осталось далеко позади, Катя отчетливо определяла только одно: все началось с того неожиданного телефонного звонка в ленивый жаркий полдень, когда она только-только вернулась к себе в кабинет из главковского буфета.

— Катя, здравствуйте, это я, Света Кораблина. Вы… Не могли бы мы с тобой встретиться прямо сейчас? Я в Москве, звоню из метро. Ты скажи, куда подъехать. Мне очень нужно тебя видеть!

— Тебе «Александровский сад» удобен? — предложила удивленная Катя.

— Сейчас схему посмотрю. Да, да!

— Там и встретимся на выходе. Свет, а что стряслось-то? — Расскажу, я там буду через пятнадцать минут. Катя заспешила. Господи, еще что там такое? Почему Кораблина звонит? Почему у нее голос потерянный?

Она летела вниз по Большой Никитской. По дороге вспомнила: через «Манеж» хода нет, разрыто, кинулась вдоль университетской ограды к переходу. Кораблина уже ждала ее на условленном месте. Они быстро прошли по аллее, сели на скамейку под старой березой, помнившей еще, наверное, стрелецкий бунт и трупы казненных на красной стене: «Что зубец — то стрелец».

— Ну прямо не знаю, что теперь делать, — Кораблина нервно дергала ремешок белой сумочки. — К кому идти мне теперь?

— Ко мне ты уже пришла. — Катя придвинулась ближе, вся горя от нетерпения и любопытства. — Ну?

— Он… он все время лгал мне, понимаешь? — Кораблина скорбно качала головой, увенчанной пышной копной аккуратно подколотых волос. — Все время, оказывается, лгал, а я-то… Давал деньги, говорил — вот, мол, заработал на стройбазе, а сам…

— Слушай, так дело не пойдет. Ты давай по порядку, с самого начала. Короче, вот это самое, что тебя так поразило, произошло когда? Вчера?

— Да, вчера вечером.

— Вы… ты была…

— С ним, да, с Ромкой. Он… — Кораблина закрыла глаза и выпалила нервной скороговоркой: — К нему приехал этот, на мотоцикле, ну их главный. Этот Акела с лицом нациста.

Катя прикусила язык: вот так-так. Ей предводитель байкеров показался двойником Микки Рурка, Ира Гречко спрашивала про волка, а эта вот — «нацист».

— Мы с Ромкой были у меня. А он приехал, и с ним еще двое на мотоциклах. Ромка к ним вышел, а я все через окно слышала. И они…

…Когда стих треск моторов, Акела слез с мотоцикла и медленно поднялся на крыльцо.

— Ну, здравствуй, приятель, — сказал он. — Что же ты прячешься от меня, а? Я разве не просил тебя приехать?

— Я не прячусь, просто был занят. — Жуков плотно прикрыл дверь школьного флигеля и прислонился к ней спиной. — Ну что тебе?

— А мы давно с тобой не виделись. С тех самых пор, что привез ту кралечку длинноногую. Она не сказала тебе, что я ей кое-что обещал? Нет?

— Нет.

— Ах нет. А мне вот приходится слово держать. А тебе, приятель, не кажется, что ты должен тоже кое-что пообещать. И прямо сейчас.

— Я? Кому это?

— Ну, конечно, не мне, — предводитель байкеров осклабился. — Мне ты пообещал уже однажды, но от словечка своего, как я понимаю…

— А еще кому? — быстро перебил его Жуков.

— Ну хотя бы девчонке своей, той, у которой ребенка зарезали. Ты ведь не знаешь, кто это сделал, правда?

— Что ты от меня хочешь?

— Поговорить. Только и всего.

— Ну? О чем? Что я должен обещать?

— Во-первых, не лгать, — тихо попросил Акела и вдруг с силой ударил Ромку под дых…

— Это было ужасно! Так вдруг и так страшно ударить, — рассказывала Кораблина. — Ромка согнулся крючком, я бросилась от окна к двери, но, этот главный заметил меня и припер дверь рукой. Я стучала, но ничего не могла поделать. И снова вернулась к окну…

— Ты… ты чего? — Жуков кое-как распрямился, жадно глотал воздух. — Ты сбесился, что ли, вконец?!

— Сбесился не я, а Крюгер.. Крюгер, у которого ты, зараза такая…

— Да ты что? Я — с ним?! Нет! Я полгода как… — Жуков не закончил фразы — сильный толчок в грудь едва не сбросил его с крыльца.

— Я тебе говорил, чего я не переношу? Говорил — нет? Я тебе дал заработать на мотоцикл, дал — нет? Я тебе что потом сказал, а? Не помнишь? А ты что ответил? Все, мол, куплю железо и больше ни одной ходки, а сам… — Акела сгреб его за куртку, рывком притянул ; к себе и начал бить головой об стену.

— Нацист, нацист, — плакала Кораблина. — Как он с ним… А эти — его свита, сидели, смотрели и только фарами в такт ударов мигали. Стая… А он его так безбожно бил. У Ромки все лицо было в крови!

— Да я вот полгода уж как ничего у него не брал! Ты белены объелся, что ли? — визжал Жуков, пытаясь защищаться, но тщетно — руки его были зажаты словно в тисках. — Я ни «косячка» у него больше не брал! Ты чего? Ты же сам говорил: наш закон… Я что, закона не знаю?!

— Я тебе говорил, когда ты к нам пришел: закон — мое слово? Говорил? То, что ты сам нажрешься или нанюхаешься этой дури, — мне все равно: лопай, подыхай, но не у меня на глазах, понял? Не в моей стае! Я ненави— жу это! И никогда… не позволю тебе… Мое слово вот так… Ты сказал: «Вот соберу только на мотор и завяжу». Ты говорил это мне? Ты обещал?

— Но я же все… как ты сказал… с тех самых пор, — скулил Жуков, размазывая по лицу слезы, кровь, пыль, ползая по крыльцу и все стараясь увернуться от ног, обутых в сапоги-чоперы[14], этих точно железных ног Акелы, нещадно пинающих его в грудь, в живот, под ребра, — я сделал, как ты велел! Я с ним не имел больше дел! Никогда! Никаких! Полгода уж как…