Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 (страница 216)

— А в Люберцах, в Ильинском?

— В Люберцах — да. Там у нашего сотрудника тещу хоронили, а в этом, на "и" которое, — нет.

— А в Брянцеве?

— А где это?

— Раз спрашиваешь, значит, не был?

— А где это? — повторил Киселев. Колосов только вздохнул.

— Что на тебя нашло, скажи ты мне?

— Я урод, — повторил Киселев. — Я не хочу жить. Понимаешь ты это или нет?! Ну ты же человек, ты же должен понять: я не могу… не могу…

На этом Никита поставил в разговоре точку. И верно — торопиться не следовало. Версии могло быть только две: либо все обстоит так, как излагает Киселев, либо он — отличный актер, лжец и мистификатор. Однако в любом случае ход с предвкушением расстрела оказался для начальника отдела убийств неожиданным и малоприятным.

— В разговоре с Киселевым необходимо всячески избегать прямых упоминаний об убийствах старух, — инструктировал он Коваленко, который должен был курировать это дело. — Как спрашивать об этом — думай сам. Но ни одного лобового вопроса. Ни одной крупицы информации ему. Ясно? Иначе мы крепко сядем с ним в лужу.

— Почему? — недоумевал Коваленко.

— Он возьмет все на себя, понимаешь? Все возьмет. Потому что он не хочет жить. Он жаждет, чтобы с ним покончили.

— Ну, это он так говорит, Никита.

— А мне от этого не легче, — Колосов говорил сухо и зло. — Только лохом я быть не желаю. И тебе не советую.

— Как он объясняет свое влечение к ней? — полюбопытствовал присутствующий при инструктаже начальник местного отделения милиции.

— Наваждение, давно его преследовавшее. А толчком к активному действию послужил чулок, найденный в шкафу… Да, вот и чудеса наши. А правда, что он работяг, когда они его лупцевали, просил, чтобы они прикончили его? — поинтересовался Никита в свою очередь.

— Правда. Я сам лично их опрашивал. Когда они связали его брючным ремнем, он у них без штанов с голым задом лежал и все просил-кричал: «Убейте меня, жить не хочу».

— Ну, в общем, поняли вы, какая у нас тут каша заваривается, — Никита поднялся со стула. — Вранья его мне не надо, а потому будьте с ним очень осторожны.

— С Тихоновой говорить будете? — спросил начальник ГОМ. — Она наверху у следователей сидит. Тоже плачет в три ручья. «Неотложку» уж ей вызывали, потом домой хотели отправить, а она — ни в какую: стыдно, голосит, от соседей совестно. Опозорил на старости лет.

— Вот Владислав с ней побеседует, — Никита кивнул на Коваленко. — А вы ко мне сюда пришлите, если возможно, сотрудников, что на место первыми выезжали, и протокол его задержания по 122-й принесите. Что там при нем обнаружили?

Коваленко ушел беседовать с потерпевшей, а Колосову достались бумаги да трое молоденьких милиционериков патрульно-постового взвода, не слишком-то разговорчивых и наблюдательных.

Но все, что его интересовало в первую очередь, Никита выудил у них быстро: когда патруль ППС приехал к фабричным складам, насильник был уже связан и сильно избит. На вопрос Колосова, был ли он обут, и если да, то во что, — патрульные ответили в один голос: «А как же иначе? Вот в те самые кроссовки, что и сейчас на нем в камере». Никита спросил, осматривали ли патрульные место происшествия до прибытия опергруппы и следователя. Те снова отвечали хором: «А как же иначе? Вещи еще старухины при свете автомобильных фар искали, которые он с нее сорвал».

«Трусы-то ее на ольхе болтались, как белый флаг, — фыркнул один весьма развязно. — Он их на бегу туда зашвырнул. Я лично лазил, снимал».

На вопрос, не заметили ли патрульные где-либо камня, кирпича или другого тяжелого предмета, они все ответили отрицательно.

Не упоминалось о наличии камня и в протоколе осмотра места происшествия, который Никита прочел дважды, стараясь определить, что в нем все-таки пропущено.

Вернулся Коваленко, устало махнул рукой.

— Плачет Тихонова. Мы с ней толковали мало, в основном я ей капли считал. Жалко ее — сил нет, сердце даже заболело. Вот паразит проклятый! — Он привалился к стене, запрокинул голову. — Остеохондроз мой, эх, массажик бы сейчас, баньку… Ну, что делать-то будем, командир?

— Ты останешься здесь, а я вернусь к Юзбашеву, — ответил Никита, потер рукой лицо. — Как некстати все это, Слава. Ох, как некстати!

— Ты не веришь, что Киселев — тот самый?

— Когда будешь с ним говорить, попроси его разуться, — Никита словно и не заметил вопроса. — Пусть ступни тебе покажет.

— Зачем?

— Сделаешь выводы.

— Какие, Никита?

Колосов хлопнул его по плечу. Помолчал.

— Будь с ним поосторожнее, — предупредил в который уж раз. — Или он разыграл меня, как дешевку, или… если он не притворяется, у него тяга к самоуничтожению. Пусть за ним в оба смотрят, скажи начальнику ИВС, пусть мух не ловят. Иначе хлопот не оберемся.

Глава 25

ЗАДЕРЖАНИЕ С ПОЛИЧНЫМ

Жизнь, как известно, идет полосой, а долгожданные события имеют дурное обыкновение обрушиваться точно снег на голову в те минуты, когда их меньше всего ожидаешь.

Сообщение о том, что «Юзбашев действует», застигло Колосова в служебной машине на обратном пути в Москву. С начальником отдела убийств связались по рации.

Был тот час, когда сумерки сменяются ночью, когда затихают все дневные шумы, когда после всей этой беготни, суеты и нервотрепки смертельно хочется спать.

— Зевоту и прочие непотребства отставить. Рабочий день еще не кончен, — огорошил коллег Никита. — Кажется, хлопцы, едем в цирк.

Через несколько минут на связь неожиданно вышел Славянкин, «ответственный» за Юзбашева. Вместе с подключившимся от местного управления к операции Свидерко он осуществлял наблюдение за этологом. Славянкин докладывал, что в ночном шапито наблюдается какая-то возня. Спустя часа два после окончания вечернего представления в задние ворота цирка въехал фургон «Тойота». Из него вышли двое. Тут же появились Юзбашев и еще какой-то мужчина — Свидерко опознал в нем заведующего хозяйственной частью цирка.

Компания подогнала фургон к вагонам, где располагались склады циркового имущества, и начала быстро грузить какие-то коробки и тюки.

Переговорив со Славянкиным и приказав ему продолжать наблюдение, Колосов попросил, чтобы с ним связался и Свидерко. Тот не заставил себя ждать. Судя по голосу, московский опер кипел жаждой подвига.

— Что ж ты, друг мой ситный, «обул» меня с этим своим?.. — Брань его так и зажурчала в ушах Никиты. — Я, к едреной фене, к тебе, как к родному, а ты… меня…

— Слушай, проехали. Так надо было, — виновато шепнул Колосов. — Я его ну не мог сразу взять, пойми. Не на чем цеплять было. Зато сегодня… Будь человеком, выручи еще раз. Мои орлы — сам видишь — салаги еще. Так все молодцом у них, но — горячие, зеленые. На тебя, Коль, вся надежда, на твой опыт. А я минут через тридцать-сорок сам у вас буду. Мы на Киевском уже.

— Да через сорок минут тут весь цирк вывезут, — хмыкнул Свидерко. — Ладно, губерния. Когда Москва вам не помогала? Не дрейфь. Свидерко, когда он в спарринге, зла не помнит. Срисуем твоего… комар носа не подточит.

— Только без… — напутствовал Никита, — у нас с этим строго.

— У нас тоже. Но хочешь жить-служить — умей следов не оставлять.

Ах, какой русский не любит быстрой езды! Но такую езду, как в эту душную июльскую ночь, даже такой ездок, как начальник отдела убийств, не одобрил. Натруженный мотор дежурной «Волги» утробно ревел, и сама она тряслась, как эпилептик в припадке.

Никите и его товарищам казалось: еще секунда, и развалится она в пух и прах, а они дружненько влипнут в асфальт. Невозмутимым оставался только водитель. Стиснув зубами сигарету, кидая на спидометр соколиные взоры, он будто забыл про тормоза, лихо закладывал виражи на поворотах, ослепляя редкий встречный транспорт фарами и оглушая его включенной на полную мощность сиреной.

«Волга» превзошла себя: не лопнула с натуги и доставила опергруппу к воротам шапито не через сорок, а через тридцать две минуты!

Выскочив из машины, Никита сразу понял: они прибыли в самый разгар каких-то событий. Даже вой их голубого маяка не мог перекрыть адского шума, доносившегося с циркового двора. Там кричали люди, бесновались и трубили животные, грохотало какое-то железо и в довершении всего в ночном воздухе вдруг один за другим гулко хлопнули два выстрела. А затем… затем грозно и яростно заревел тигр! Никиту от неожиданности прошиб холодный пот. Снова прогремел выстрел. Пересилив себя, Колосов ринулся вперед, и вот что предстало его изумленному взору.

Возле нагруженного фургона «Тойоты», пугливо прижимаясь к ее металлическим дверям, застыли Славянкин и трое не знакомых Колосову мужчин. За вагонами-складами толпились работники цирка: выглядывали и тут же прятались, как мыши в нору. Все они были полуодетые, видно, только что поднятые шумом с постели.

Некоторые бурно жестикулировали, подавая новоприбывшим какие-то знаки. Никита ничего не мог разобрать: прямо в глаза ему бил свет прожектора, укрепленного на крыше вагона с огромной надписью сбоку: «Осторожно! Посторонним вход запрещен!»

Привыкнув к свету, он, наконец, разглядел, что двери вагона распахнуты настежь.

— Никита Михайлович! — Колосов с трудом узнал голос Славянкина (тот как-то невообразимо сипел). — Он… Юзбашев там! Он клетки открыл с хищниками!

И тут Колосов увидел Свидерко. Московский опер стоял, широко расставив ноги, в классической стойке для стрельбы. Он стоял один посреди пустого двора. В руках его был пистолет, и он целился в раскрытые двери вагона. Колосов достал оружие. Сзади уже подбегали его сыщики. Он приблизился к Свидерко.