Татьяна Степанова – Расследования Екатерины Петровской и Ко. Том 1 (страница 177)

— Ясно-понятно, — он передернул плечами.

— Ничего тебе не понятно. Там убийство. Все о маньяке шепчутся. Говорят: новый Удав.

— Детей бьет?

— Точно не знаю, но похоже.

— Девочек? Мальчиков?

— Не знаю. Но узнаю непременно.

— Слушай, я давно хочу поинтересоваться, — он снова зашуршал страницами журнала. — А чего ты никогда об этаких событиях не пишешь?

— Каких — этаких?

— Ну, модных: мафия, разборки крутые, золото партии, коррупция. У вас вон в области сколько случаев было, когда разных чинуш на тот свет отправляли на заказ: главу администрации,, мэра какого-то. А ты об этом ни полстрочки в прессе.

— Ты хочешь, чтобы я писала о золоте партии? О коррупции?

— Не-а, — он ухмыльнулся.

— То-то. Тухлая тема, Вадечка. Сплошной сероводород. И вообще, — Катя тряхнула волосами, — я твердо уверена, что самые жуткие, самые запутанные преступления совершаются именно в низах, именно в провинции. В самом банальном на первый взгляд деле можно иногда отыскать такое! Смело можно сюжетом брать для классической трагедии. А золото партии и мафия — это для подготовишек, милостыня на нищету воображения.

— Ишь, расхвасталась, талантливая ты наша, — он сгреб ее в охапку. — Задаетесь, мисс. Пора наказывать. Розги уже приготовлены. Вот этим сейчас и займемся. До четырех.

Без четверти четыре они приехали в Колокольный переулок. Катя всю дорогу тихо таяла и беспрерывно пила воду из жестяной банки. Разнежившийся Вадька шепнул ей там, в полумраке задернутых от солнца штор: «На черта нам этот музей сдался, а?» Тогда она велела ему одеваться. А теперь после сорокаминутной езды на троллейбусе по раскаленной Москве ее посетили глубокие сомнения: и действительно, на черта?

На тротуаре их, однако, ждал Сергей Мещерский. Рядом с ним стоял молодой мужчина, державший за руку ребенка лет пяти. Катя помахала им рукой.

— Добрый день, вот и мы.

Кравченко уже обнимался с мужчиной:

— Витька, орел, ну-ка дай на тебя взглянуть! Вот, Катя, познакомься, наш с Серегой однокурсник по незабвенной Лумумбе — Виктор Павлов.

Катя протянула руку Павлову. Он был среднего роста, спортивный. Лицо — ничего особенного, обыкновенное: серые глаза, задумчивые и внимательные, брови упрямые, пепельные волосы коротко, по-модному острижены.

Ребенок заинтересовал ее больше. Он задрал черноволосую головку и разглядывал галдящих взрослых со сосредоточенной важностью. Это был мальчик, очаровательный «монгольчик»: глазки — черные щелочки, щечки — пухлые и румяные, как яблочки. И весь он был такой упитанный, кругленький — настоящий бутуз с картинки.

Катя присела.

— Привет, давай знакомиться.

Мальчик тут же доверчиво протянул ей руку — маленькую, смуглую, всю в ямочках. Она осторожно пожала пальчики.

— Меня Катя зовут, а тебя?

Малыш молча смотрел на нее.

— А нас зовут Чен Э, император Поднебесной, — Павлов наклонился над ними. — Мы рады познакомиться с такой милой девушкой, правда, — и он весело подмигнул Кате. Потом, когда она выпрямилась, он шепнул ей: — Он не может вам ответить. Он глухонемой от рождения. У нас с ним свой язык.

Катя тревожно взглянула на малыша, но тут он улыбнулся ей так весело, так хитро сверкнули его тлазки-щелочки, что ее печаль улетучилась сама собой.

— Ну, Чен Э, давай ручку. Пойдем смотреть разные интересные вещи.

Мещерский, Кравченко и Павлов оживленно беседовали и отстали. Катя с трудом открыла массивную дубовую дверь, возле которой на стене на черной зеркальной вывеске красовалась надпись: «Музей антропологии, палеонтологии и первобытной культуры при НИИ изучения человека», и они с Чен Э вошли в просторный прохладный вестибюль. После жгучего солнца здешний сумрак показался Кате раем.

— Вы к кому, девушка? — окликнула ее толстая вахтерша в красной косынке. — Музей закрыт.

— Мы к Нинель Григорьевне, — ответил вошедший Мещерский. — Она нас ждет.

— Вот телефон, звоните 2-40, — буркнула вахтерша. — Спустятся — проведут, а так не пущу.

Телефон, однако, не отвечал. Вахтерша сурово поглядывала на незваных гостей. Тут вошли Павлов и Кравченко.

— Почему стоим? — удивился Павлов. — Тетя Маша, «но пасаран», да?

— Пасаран не пасаран, а не положено. Пусть их те, к кому идут, встретят.

— Да они ж со мной!

— А ты сам тут седьмая вода на киселе.

С Павловым вахтерша говорила ворчливо, но добродушно. Было видно, что человек он здесь — свой.

— Вы подождите минутку, я наверх слетаю. Сейчас приведу кого-нибудь, — Павлов двинулся к лестнице.

Увидя, что он уходит, Чен Э отпустил Катину руку и заковылял следом. «Настоящий колобок из анекдота, тот, что сидел со мной на сочинском пляже, — подумала Катя умиленно. — Вадька-то провидец». Павлов присел на корточки, его пальцы быстро замелькали: азбука глухонемых. Но малыш понял все преотлично — повернул назад, но по дороге замер в восхищении перед одной из фресок, украшавших стены музея, изображавшей охоту на пещерного медведя.

В ожидании «конвоя» Катя вместе с мальчиком путешествовала по вестибюлю, разглядывала росписи: «Добывание огня», «Совет племени» — полулюди-полуобезьяны ссорились на Скале Совета. Чен Э испугало изображение зубастого ящера посреди папоротников и хвощей.

— Глупыш, это ж динозаврик, — Катя погладила черноволосую головку китайчонка. — «Парк юрского периода» смотрел?

— Я смотрел, — Кравченко деловито погладил роспись. — Не Васнецов в Историческом, но впечатляет.

— Тетя Маша! Все улажено! — Павлов в сопровождении полного брюнета уже спускался по мраморной лестнице. — Вот Саша, Александр Николаевич словечко за гостей замолвит.

— Ольгин, — брюнет поздоровался с Мещерским и остальными. Кате он вежливо улыбнулся. — Пойдемте, Нинель Григорьевна ждет.

Катя исподтишка его разглядывала. Ну, очень даже ничего мужчина: чем-то похож на Павла Луспекаева — темные мягкие глаза, волосы зачесаны на косой пробор, широкие и сильные кисти рук, плечи — косая сажень. Лет ему, наверное, сорок, может, чуть больше…

Они шли по длинному коридору, где слева были пробиты окна, а справа — высокие дубовые двери с начищенными до блеска латунными ручками. Место это напомнило Кате коридор в старом здании университета на Моховой. Ольгин вдруг присвистнул и до пояса высунулся в открытое окно.

— Ну ты смотри, что делают, паразиты! — ахнул он. — Вы что, офонарели?! Легче, я вам говорю! Легче!

За окном из внутреннего двора музея сквозь арку ворот тщетно пытался выехать грузовик. А в его кузове — Катя едва не упала от восторга — сидел… огромный зеленовато-коричневый доисторический ящер, весь в шипах и каких-то бляхах.

— Что это? — прошептала она.

— Легче! Он же не проходит! Сень, разуй глаза! Выключи мотор! — кричал Ольгин.

Грузовик остановился.

— Это стегозавр из папье-маше. Чертова кукла! Когда Зоологический на Никитской ремонтировали, нам его сплавили. Теперь вот назад возвращаем, — пояснил Ольгин. — Сень, вы его боком положите, он же легкий!

— Легкий! Сам потягай эту образину, Сан Николаич! — ответил снизу бас шофера.

— Вы идите по коридору прямо, потом направо. Двести восьмая комната. Я пойду разберусь. А то они ему все шипы поотшибают — не расплатимся потом. Завсекцией палеонтологии у нас в срочной командировке — вот и приходится за всех все, на два фронта, — он махнул рукой и ринулся назад.

Кравченко многозначительно посмотрел на Мещерского. Тот только пожал плечами.

В кабинете, куда они вошли, Катю поразило все: от его хозяйки до обстановки. Хозяйка — представительная седая дама, внушительная и важная, как стопушечньш испанский галеон, разговаривала с кем-то по телефону:

— Боже… Боже мой!.. Какой ужас!.. Кто бы мог подумать… Это ограбление? С похоронами мы поможем… конечно, конечно… А когда тело отдадут? Будет вскрытие? Ясно, ясно. Я понимаю… Проходите, присаживайтесь. Витя, подай девушке стул, — она прикрыла трубку рукой. — Да, да, я слушаю вас…

Важная дама Кате понравилась. Ее пышная прическа и властный тон, ее искусно подкрашенные губы, а главное — нитка жемчужных бус, отлично гармонировавших с ее строгим, не по-старушечьи элегантным заграничным платьем, пришлись Кате как нельзя более по вкусу. Таких старушек Катя обожала, они внушали ей уверенность, что лет этак через сорок и она не превратится в шамкающую маразматическую развалину.

Услышав про «ужас и ограбление», она насторожилась, но… ее внимание тут же переключилось на обстановку кабинета. Ну чего тут только не было! Шкафы, где в образцовом порядке хранились древние-древние кости: челюсти с устрашающе выступающими клыками, черепа с пустыми провалами глазниц. Имелись тут и грубо отесанные камни, и наконечники копий из пожелтевшей кости.

По стенам кабинета висели портреты бородатых старичков профессорского вида — наверняка знаменитых ученых, схемы и диаграммы, рисующие эволюцию человека от бесхвостого макакоподобного уродца до красавца, статью своей напоминавшего бога Аполлона.

Возле окна, занавешенного тяжелой зеленой портьерой, стоял письменный стол, украшенный лампой сталинских времен. А в углах скромненько застыли посланцы жарких стран — фикус и войлочная пальма в деревянных кадках.

От всей обстановки веяло такой милой старомодностью, что у Кати потеплело на сердце. От Мещерского она уже знала, что хозяйка кабинета Нинель Григорьевна Балашова — весьма важная шишка в Музее и Институте изучения человека, заведениях, в которых Кате еще никогда не приходилось бывать. Обстановка, однако, рассказала ей кое-что о характере и привычках хозяйки.