Татьяна Соловьева – Валерия (страница 9)

Даша тоже привязалась к пожилой хозяйке, которую стала звать бабой Тоней. Любовь Андреевна могла теперь не торопиться, ей не нужно было уходить пораньше с работы, чтобы успеть на удобную для нее электричку. И, несмотря на то, что состояние Даши по-прежнему беспокоило ее, она стала замечать, что в ее душе происходят благоприятные изменения. Она вдруг увидела, как хороша природа вокруг нее, как красиво цветет жасмин под окном ее рабочей комнаты, как особенным, ласковым светом загораются глаза ее выздоравливающей дочурки. Она вдруг подумала о том, что никогда не была так счастлива, как этим теплым и ласковым летом, и понимала, что такое особенное состояние души она обрела, как ни странно, благодаря кардинально изменившемуся характеру своей дочери.

С того момента, как дочка появилась на свет, у нее не было ни одного спокойного дня. Когда Дашенька была совсем маленькой, она постоянно плакала, почти не спала ночами, зато отсыпалась днем, и изменить ее режим дня матери так и не удалось. Когда Даша подросла и стала ходить в детский сад, легче не стало. Воспитатели жаловались, что девочка злая и агрессивная, что она обижает других детей, не слушает воспитателей. Однажды во время тихого часа она подошла к мальчику Саше и сильно укусила его за руку. Люба не знала, как ей быть. Она пыталась объяснить дочке, что нельзя обижать других, но та, насупившись, смотрела в противоположную сторону и ничего не отвечала. Не оправдывалась, не говорила, что больше так не будет, а просто молчала, хотя никогда не отрицала своих поступков. Позже, в школе, она практически не изменилась. Просто, став постарше, она стала понимать, как нужно себя вести, чтобы не попадаться на проказах. Нареканий в ее адрес со стороны учителей стало меньше, к тому же училась Даша хорошо, в младших классах она была отличницей, и Любовь Андреевна немного расслабилась.

«Девочка стала старше, умней, стала понимать, как можно и как нельзя поступать», – думала она, глядя на дочь. Однако матери Даша всегда грубила и никогда не считалась с ней. На ее просьбы помочь помыть посуду или сделать уборку, дочка отвечала, что она не домработница и не нанималась заниматься домашним хозяйством. Если же Люба начинала говорить ей о том, что она тоже не обязана обслуживать подрастающую дочь, Даша злилась и кричала на мать. Она жаловалась на то, что они бедные, что мать не может купить ей красивую одежду, которая есть у других девочек, что живут они в коммунальной квартире и ей некуда приводить подруг. Весь этот нескончаемый поток упреков сыпался на несчастную Любу, как из рога изобилия, и она, понимая, что дочь права, и чувствуя в душе вину перед ней, замолкала, и, глотая слезы, шла мыть посуду и стирать белье.

Так они и жили до тех пор, пока Даша не заболела. Но за все время мучительной борьбы за ее жизнь, Любу постоянно преследовала только одна мысль.

«Пусть она будет какой угодно, пусть не помогает и плохо учится, пусть каждый день ругается, только бы она поправилась, только бы она жила», – думала тогда несчастная мать.

И вот теперь ее дочь стала другой, спокойной и заботливой. Теперь она спрашивала у мамы о самочувствии, делала к ее приходу салатики, мыла посуду, называла мамочкой и лезла целоваться. Люба понимала, что это странно, и, вероятно, является следствием болезни, но как же было ей хорошо, тепло и уютно рядом с этой совсем другой Дашей, доброй, нежной и ласковой, очень похожей по характеру на саму Любу.

Быстро пролетели три летних месяца, за которые девочка выросла и окрепла. Любовь Андреевна, ничего не говоря Даше, сходила в школу и поговорила с классной руководительницей. Она попыталась объяснить ей перемены, произошедшие с девочкой, но строгая классная дама не считала нужным вникать в чужие проблемы, ей очень хотелось, воспользовавшись непростой ситуацией, избавиться от трудной ученицы.

– Она пропустила всю последнюю четверть, – высокомерно глядя на маленькую и худую Любу, сказала она, – теперь либо пусть сдает весь пропущенный материал, либо идите к директору и договаривайтесь, чтобы ее оставляли на второй год.

– Как на второй год? – попыталась возмутиться Любовь Андреевна, – Дашенька ведь хорошо училась, без троек.

– Я от вашей дочери столько натерпелась, – уже повышенным тоном заговорила учительница, – если не хотите неприятностей, идите к директору и пишите заявление, чтобы ее по состоянию здоровья оставили на второй год.

– Но ведь Дашенька очень изменилась, поверьте, она совсем другой стала, – снова начала объяснять Любовь Андреевна, однако классная руководительница уже не слушала ее.

Она молча повернулась спиной к несчастной матери, давая понять, что разговор закончен, и скрылась за дверью с внушительной надписью «Учительская».

Вечером Любовь Андреевна заговорила об этом с дочкой.

– Мамочка, я совсем не хочу ходить в школу, – сказала Даша.

– Как же так, доченька, тебе надо окончить школу, получить аттестат, потом учиться в институте. Так все делают.

– Но мне не хочется.

– Так что же, ты будешь целый день сидеть одна? – Любовь Андреевна все еще пыталась уговорить дочь, хотя понимала, что ее девочке действительно было бы лучше здесь, дома, чем в сложном и агрессивном мире, из которого она так неожиданно выпала.

– Я буду готовить обед, я могу ездить навещать бабу Тоню, продукты ей отвозить, помогать ей дом топить, – быстро, почти скороговоркой затараторила Даша, – ну мамочка, ну миленькая, ну разреши мне не ходить в школу. Давай купим мне книжек, я буду их читать и учиться сама. Ведь так можно, я знаю. Мне доктор говорил, что можно освободить меня от школы по состоянию здоровья.

Любовь Андреевна не спала всю ночь, раздумывая, как ей поступить. Наутро она пошла в поликлинику и, переговорив с доктором, наблюдавшим Дашу, получила от него со справку, в которой было написано, что Даша Белоусова, четырнадцати лет, по состоянию здоровья может быть переведена на домашнее обучение.

Задача с семью неизвестными

Рабочий день закончился неожиданно. До конца приема оставалось еще около часа, но Юстас, выглянув в коридор, увидел там лишь одного посетителя. Пожилой мужчина, неопрятный, с опухшими глазами и красным носом, производил впечатление алкоголика.

Однако цвет его ауры говорил о другом. Она была ярко-голубой, блестящей и переливающейся, словно весеннее небо, освещаемое солнечными лучами.

«Как часто внешность бывает обманчивой», – подумал Юстас и подчеркнуто вежливо пригласил мужчину пройти в приемную.

Он зашел и тут же опустился на стул, стоящий у двери. Взгляд его выражал растерянность и недоумение.

– Я где? – хриплым голосом произнес он, – это что, больница?

– Нет, это не больница, – ответил Юстас, привыкший к подобным вопросам, – вы не волнуйтесь, сейчас с вами побеседуют и все объяснят.

– Я денег был должен, – вдруг быстро заговорил он, – занимал на лечение жены, а отдать не смог. Вот он меня и стукнул по голове. Странно здесь все как-то.

Он огляделся по сторонам.

– Я, честно говоря, думал, что умер. Туннель какой-то помню, – продолжал посетитель уже более спокойным тоном, – а тут у вас все культурно, как в гостинице.

В эту минуту распахнулась дверь под номером три и невысокий, полноватый доктор Грейм уже заинтересованно разглядывал своего первого за сегодняшний день посетителя.

– Добрый день, – проговорил он, – мы рады вас приветствовать. Меня зовут доктор Грейм.

– Доктор? – переспросил посетитель, – значит, я все же в больнице?

– Нет, вы не в больнице, а я не доктор медицины, это мое научное звание. Проходите в мой кабинет, и я все вам объясню.

Мужчина поднялся и, все еще недоверчиво озираясь вокруг, вошел в широко распахнутую дверь.

– Ты уверен, что не ошибся? – строго спросил доктор Грейм у Юстаса, – что-то не похож он на человека с творческим потенциалом.

– Нет, я не ошибся, – обиженно ответил Юстас, – у него сильная и яркая пятая чакра.

– Ладно, пойду беседовать, – хмуро ответил он и вошел в кабинет, плотно прикрыв за собой дверь.

Юстас выглянул в коридор и убедился, что он действительно пуст. Значит, сегодня посетителей больше не будет. Юстас решил воспользоваться вынужденной передышкой. Он уселся в кресло и, закинув ноги на стол, стал смотреть в окно.

Тут же к главному входу подъехала большая красная машина, похожая на пожарную.

Из здания вышел доктор Редман и, вручив водителю карты своих сегодняшних пациентов, начал выводить их по одному из здания и усаживать в машину. Сегодня их было немного, около пятнадцати человек.

Неожиданно открылась дверь кабинета господина Ра, и он появился на пороге. Юстас вскочил с кресла, но, не сумев удержать равновесие, упал на пол.

Быстро поднявшись, он, совершенно сконфуженный, предстал перед смеющимся начальником.

– От работы отлыниваешь? – отряхнув запачкавшийся рукав секретаря, спросил господин Ра.

– Нет, что вы, – испуганно пробормотал Юстас, – просто посетители закончились.

– Неужели? – удивился господин Ра, – такое нечасто бывает.

В этот момент открылась третья дверь, и в приемную зашел доктор Грейм.

Кивнув головой в сторону Юстаса, он с улыбкой произнес:

– А парень-то наш молодец! Я признаться, не всегда с ним соглашался, но он ни разу не ошибся.

От смущения и удовольствия щеки Юстаса сделались пунцовыми, а начальники принялись с энтузиазмом обсуждать интересный случай – того самого мужчину с голубым свечением, только что направленного к доктору Грейму.