Татьяна Соломатина – Роддом, или Неотложное состояние. Кадры 48–61 (страница 10)
– Мы идиоты. Хорошо, что у нас остался Святогорский. Который был достаточно смел…
– А ведь прав – Мальцева сразу поверила бы ему.
– Не гожусь я на должность начмеда!
– А я – заведующей.
– Ты – годишься, годишься! – Горячо запротестовал Родин. – Это я!
– Всё, хватит! – Оборвала мужа Оксана Анатольевна. – Что за сеанс самоуничижения. Которое паче гордости, ага! Учиться, учиться и учиться. Раз мы такие дебилы! Погрязли исключительно в ремесленных манипуляциях-операциях и совершенно разучились думать.
Оксана схватила трубку внутреннего телефона и яростно потыкала в кнопки.
– Тыдыбыр! На следующую неделю готовишь клинический разбор Лизиного случая. И пространный подробный доклад на тему «Беременность и психические заболевания».
На следующий день Святогорский в присутствии Родина, Поцелуевой, Разовой и, конечно же, Алексея, – вывел Лизу из комы. Она открыла глаза, уставилась на Святогорского.
– Мальчик. Красивый здоровенький мальчик. Немножко маленький. Но недоношенные потом даже перегоняют…
Лиза нашла взглядом мужа и, ласково улыбнувшись ему, сказала:
– Папа!
Все похолодели. Алексей бросился на колени перед Лизиной кроватью, схватил её руку и заплакал.
– Ты – папа, а я – мама. Вот и стали мы папой и мамой! Почему ты плачешь?
В этот момент поневоле заплакали все присутствующие. Разве Святогорский помнил о врачебном долге.
– Лиза, у вас болит голова?
– Нет… Боже мой! Я и не заметила, что у меня не болит голова! Откройте же скорее занавеси и принесите мне сына! Почему вы все плачете?
Святогорский настоял, чтобы Алексей отвёл жену к психиатру. Лиза отрицала своё общение с отцом. Сама мысль об этом была ей дика. Её отец давно покоится в земле. Как она могла с ним общаться?! Хитрая шизофрения ушла. Навсегда или на время?
– Алексей, любите ли вы «Доктора Хауса» так, как люблю его я? – поинтересовался Святогорский.
– Я-то люблю! Но вы, врач! Наверное, вам там многое нелепо? – удивился Лизин муж.
– Это да, это да. Но это же не профессиональное пособие и не ремесленное руководство. А в остальном – это очень мудрая сказка. Помните серию, где к Хаусу приходит лётчица, жаждущая стать астронавтом и у неё…
– Да. «Ты будешь единственным астронавтом с аневризмой головного мозга. И потому – самым осторожным астронавтом».
Алексей хотел подарить Святогорскому машину. Но Святогорский сказал, что ему будет достаточно ящика коллекционного виски. Алексей презентовал ему ящик такого виски, что автомобиль обошёлся бы дешевле.
– Я умру около этого бухла, так и не открыв его! Это просто невозможно! Самогон такой стоимости! Вот где настоящая шизофрения!
Впрочем, как-то к нему заявился Панин. И сам открыл бутылку, продемонстрировав смелость, которой не хватало его старому другу.
– Панин! Верни Мальцеву в начмеды! Родин – шикарный мужик, замечательный врач. Но ему не хватает… Пока не хватает. Но, понимаешь, он уже в том возрасте, когда «пока» равно «уже». Верни нам начмеда!
– Я что, против? – бурчал Панин. – Я только за. Но она… Да ты сам всё знаешь. Вот бери бутылку и сам лезь к ней в берлогу. Я ещё не настолько ума лишился – медведицу в спячке беспокоить!
Кадр пятидесятый
Берлога
В дверь постучали и Мальцева немедленно свернула почтовое окно. Разумеется, никто не будет ждать разрешения войти. Особенно Святогорский.
– Тань! Поднимись наверх, бога ради! Ты ведёшь себя просто неприлично!
– Аркадий Петрович, даже Панин блюдёт прайваси!
– На то он тебе и муж. Друзья же людям даны вовсе не для соблюдения личных границ. А накурила-то, накурила! Ты что, несколько сразу запаливаешь?!
Святогорский помахал ладошкой, развеивая совсем не воображаемый дым, и осуждающе посмотрел на пепельницу. Размерами она напоминала скорее небольшое корыто и действительно была заполнена до краёв. Иные сотлели сами. Другие – были затушены задолго до конца…
– Эстет хренов!
Татьяна Георгиевна вытряхнула пепельницу в стоявшую у стола корзину для бумаг.
– Так лучше?!
– Нет, не лучше. Раньше ты была аккуратней.
– Ага. И весила на двадцать килограммов меньше.
– Да всем плевать!
– Мне не плевать!
– Если тебе не плевать – возьми себя в руки! Похудей! Меньше кури! И бухать по чёрному завязывай! – Он кинул красноречивый взгляд на полный до краёв стакан виски и перевёл его на опустошённую наполовину бутылку.
Татьяна Георгиевна захлопнула крышку лептопа, судорожно вздохнула и, окунув лицо в ладони, разрыдалась.
– Ну, здрасьте-приехали!
Святогорский подошёл и обнял свою старую подругу.
– Не кисни!
Мальцева со всхлипом обняла товарища, уткнувшись в его начинающее разрастаться брюшко и загундосила обиженным ребёнком:
– Аркаша! Ты – признанный эксперт в деле успокоения женщин и всё, что ты можешь сказать мне: «не кисни!»?
– Прости, – анестезиолог погладил её по голове. – Не кисни, нытик!
Оторвавшись от него и утёрши нос рукавом, Татьяна Георгиевна рассмеялась.
– О! Это уже больше похоже на брата Васю! Теперь, когда мы с тобой разыграли честно спёртую из «Теории Большого Взрыва»[12] сценку, ты обязана привести себя в порядок и подняться к гостям. И быть, мать твою, королевой! Как всегда! Быть! Королевой!
Последний пассаж он произнёс со злой горечью. Пожалуй, он был единственным человеком, на самом деле остро переживавшим всё, происходящее с Мальцевой в течение последних месяцев.
Из Америки она вернулась… Из Америки вернулась не она. Из Америки вернулся кто угодно, но только не Танька Мальцева. В соответствии с законами жанра сентиментального романа стоило бы написать «она вернулась чёрная». Но она вернулась не чёрная. Но и не светлая. Она вернулась – никакая. Покорно и монотонно рассказывала, как замечательно живёт Маргоша, как прекрасно общая подруга вписалась в земли штата Колорадо, как они с фермером идут друг другу, как счастливы в своей жизни и любви. Как будто улетал живой человек, а вернулся – робот. Робот, которому наапгрейдили программу считывания-воспроизведения эмоций. Он знает, в каком месте пошутить, в каком – съязвить, а когда и заплакать. Но он всего этого не чувствует. В любом коте… Да что там – коте! – в любой ветке, в глупом одуванчике, пробивающемся сквозь асфальт, – было больше жизни, чем в Мальцевой, вернувшейся из США.
И первым это заметил вовсе не Панин, а именно Святогорский. Аркадия Петровича сразу мучило несоответствие. Всё-таки он не только старый друг, но и опытнейший анестезиолог. И он знает, когда у женщины глаза горят, а когда – это всего лишь лихорадочный блеск. Или, точнее сказать, – отблеск. Предвестник или последователь чего-то страшного. Надвигающегося или уже произошедшего. Страшное – это глыба. Недвижимая глыба. Люди существуют в поле «перед» и «после». Страшное – это как «глаз» торнадо. Там недвижимость, тишина и пустота. Безвременность вне пространства. И Татьяна Георгиевна как будто в этом самом «глазе» торнадо побывала. Да там и осталась. Сама стала этим «глазом» торнадо.
А уж после того, как Мальцева вышла замуж за Панина – Святогорский окончательно убедился: баба с катушек съехала. И надо срочно её обратно намотать. А, может быть, она в этот замуж именно для того и вышла: чтобы колпак окончательно не сорвало. Что-то в США произошло. И Таньке нужны были реперные точки. Привязки к местности. Точнее – к жизни. Одной Муси было мало. Вот она и вышла замуж… Но Семён Ильич! – опытный дружище Сёма, замминистра по материнству и детству, грамотнейший специалист по женскому здоровью, – ничего не замечал! Он был тупо бездумно счастлив. Возможно впервые за всю свою долгую жизнь. Он уже был мужем, был четырежды отцом. И даже дедом стал! Но он ничего не замечал. Или не хотел замечать.
Татьяна согласилась выйти за него замуж! – Ура!
Татьяна согласилась переехать в свитое Семёном Ильичом гнездо! – Ура!
Татьяна покорно приняла подарок: роскошный дом, чего уж – особняк, – записан на её имя! – Ура!
Татьяна разрешила ему дать дочери его отчество, не дожидаясь… – Ура!
Татьяна не перетащила сюда портрет Матвея, и он пылится в одиночестве запертой и забытой квартирки, куда она и не ходит нынче! – Ура!
В общем, вёл себя Семён Ильич как жизнерадостный кретин, которому внезапно попёрло в рулетку – и он гребёт, и гребёт, и гребёт к себе, в эйфории позабыв, что казино всегда в выигрыше.
Причины его не волновали. Он был счастлив следствиями. Не разглядев, что его обожаемую Таньку накрыло.