Татьяна Соломатина – Отрада (страница 8)

Эдик не знал проспекта Мира и улицы Чкалова. Он сказал, что где-то неподалёку есть Александровский проспект и по нему бабушка ходит на Привоз. А через тот огромный двор, где он никогда не был, есть Большая Арнаутская, куда бабушка гоняет дедушку за сахаром на угол Екатерининской. А дедушка терпеть не может ходить в такую даль.

«Такая даль» находилась в квартале от нашего тройного проходного двора, если по Чкалова. Папа тоже покупал сахар на углу Чкалова и Карла Маркса.

Мирок Эдика был крохотен. Мне хотелось показать ему мир, а он отказывался, и я назвала его трусишкой. Эдик ответил, что он вовсе не боится, но до того не хочет расстраивать бабушку, что аж страшно. В общем, Эдик не поддавался уговорам. Вот мы и играли с ним только у него во дворе.

Откровенно говоря становилось немного скучно вот уже месяц быть женой одного и того же Эдика. Сидеть в одной и той же песочнице, гонять по одному и тому же кругу одного и того же двора, тем более, что все облупленные куклы уже воспитаны, в шашки и в подкидного дурака мы оба умеем. Чем же теперь заняться?

Но день рождения у Эдика был весёлый. Были пирожные, было мороженое и клубника. Были воздушные шарики. И было много других детей, и даже взрослых. Бабушка Эдика уложила нас спать на диване, стоящем на веранде, совершенно не волнуясь за меня. Зачем ей волноваться, если я под её надёжным присмотром.

Взрослые Эдика продолжили праздновать день рождения Эдика. Тут же, на веранде. Они радовались, шумели, пили и пели. Они все любили Эдика и друг друга. И даже меня. Раз уж меня любит их любимый кучерявый очкастый Эдик.

Когда уже стемнело, и на веранде включили фонари, за мной пришёл мой старший брат. Наступила тишина. Такая тишина, что я проснулась.

Я очень обрадовалась, увидев брата, протянула к нему ручки. Он подхватил меня, перевесив через плечо, поблагодарил бабушку Эдика. Извинился за отца, что тот не смог прийти на день рождения Эдика и за мной, поскольку уехал в командировку. И мы ушли. То есть брат ушёл, а я уехала на его шее.

– Вейз мир! – воскликнул нам вслед один из самых образованных дядьёв Эдика, которого Эдику всё время ставили в пример. – Это её родной брат? Какая же она еврейка, если её родной брат прямиком из «Триумфа воли» сбежал!

Да, мой пятнадцатилетний брат выглядел как канонический «истинный ариец». (И был точь-в-точь похож на молодого Дольфа Лундгрена.) Норманн. Но откуда мне было это знать? Я и что такое «Триумф воли» в пять лет не знала. О настоящем триумфе воли я узнала на следующий день.

Дело в том, что на следующий день бабушка Эдика неласково сказала мне:

– Девочка, иди в свой двор!

Очень обидно, когда тебя прогоняют те, кого ты полюбил. Те, кто, казалось, полюбил тебя. И самое обидное, что совершенно непонятно, за что они тебя прогоняют.

Пока я раздумывала зареветь или гордо уйти, ко мне подошёл Эдик, взял меня за руку и сказал:

– Идём на две огромных улицы, одна из которых даже проспект, идём в заправку зажигалок, идём к афишной тумбе, идём на троллейбус!

После чего он повернулся к бабушке и решительно отрезал:

– Одер зи фаран, одер мих нэйн![9]

Бабушка Эдика стала быстро-быстро надрывно причитать на непонятном языке. Безжалостный Эдик отвернулся и потащил меня за руку прочь со своей части нашего огромного проходного двора, прямиком в проём. Я оглядывалась, мне было любопытно. Бабушка Эдика нагнала нас, остановила, прошипела что-то нелестное в мою сторону, и что-то скорбное – внуку. Внук сделал ещё несколько шагов в выбранном направлении. Бабушка упала на колени перед пятилетним Эдиком.

Я была торжественно водворена обратно в его двор, в его жизнь.

– Эдик с бабушкой ругались на немецком! – сказала я папе, когда он вернулся из командировки.

– Это не немецкий. Это идиш. О чём они спорили? – уточнил папа, избегавший при мне слова «ругань» и всех его вариаций.

– Я же не знаю немецкий!

– Это идиш, – повторил папа. – Он действительно весьма похож на немецкий. Это средневерхненемецкий диалект, с заимствованиями из библейского иврита и арамейского, еврейский язык германской группы, основной язык ашкеназов…

– По-моему бабушка его ругала из-за меня, потому что за мной пришёл Андрей, а не ты! – папу стоило прервать, мне надо было срочно выяснить, что же такое приключилось из-за того, что за мной пришёл мой старший брат. – Они ещё сказали, что Андрей из «Триумфа воли» сбежал, хотя ты похож на еврея. И мне из-за этого нельзя быть с Эдиком.

Папа долго смеялся.

Через полгода я сильно увлеклась старшеклассником с той части двора, что числился по адресу Чкалова, Пашей Городинским. Паша меня не замечал совершенно. Не считая того, что он тоже оказался евреем, и я понятия не имела, проявит ли он такую же волю, как Эдик. До этого было далеко. Следовало придумать, как обратить на себя внимание престарелого красавца Паши.

А бабушка Эдика так часто стала повторять, что я очень хорошая девочка, жаль, что не еврейка, что мне это изрядно надоело. И хотя мы дружили с Эдиком довольно долго, но когда ему исполнилось двенадцать, он с родителями уехал в Израиль. И ему пришлось учить иврит. А затем они переехали в США, и снова-здорово учили английский. А бабушка Эдика никуда не уехала. Они беспрестанно вызывали её, подсылали к ней знакомых, уговаривали, упрашивали, шантажировали, умоляли и угрожали.

Но бабушка Эдика хотела умереть в Одессе. В своём дворе.

И она умерла в Одессе. В своём дворе.

Несгибаемой воли еврейская старуха.

Народная читальня Маразли

Станции были пустые, грязные, с наскоро приколоченными украинскими надписями, казавшимися своей неожиданной орфографией и словами произведением какого-то развесёлого анекдотиста…

Этот новый для нас язык так же мало был пригоден для официального применения, как, например, русский народный. Разве не удивило бы вас, если бы где-нибудь в русском казённом учреждении вы увидели плакат: «Не при без доклада»? Или в вагоне: «Не высовывай морду», «Не напирай башкой на стекло», «Здесь тары-бары разводить воспрещается»…

Я училась в школе номер 118, что на улице Советской Армии. Вход на задний школьный двор, где проводились линейки и уроки физкультуры, располагался со стороны Книжного переулка.

Здесь, в Книжном переулке, была библиотека им. Ивана Франко – красивейшее здание, маленький шедевр большой архитектуры. В Российской империи это направление называли «стиль модерн». В Бельгии и Франции это течение носило название «арнуво», в Германии – «югендштиль», в Австро-Венгрии (нелепом искусственном образовании, просуществовавшим всего полвека) – «сецессион», в Италии – «либерти», в Англии – «модерн стайл», в США – «стиль Тиффани».

В России в стиле модерн строили в конце девятнадцатого и в начале двадцатого веков в Петербурге и в Москве, в Казани, в Нижнем Новгороде, в Самаре и в Саратове, в Ярославе. И, конечно же, в Одессе.

Скрипучая претенциозная древняя прабабка Леры Клейман, жившая здесь же, в Книжном переулке, называла Книжный переулок Старорезничной улицей, а библиотеку имени Ивана Франко – народной читальней Маразли. Если прабабка не приходила за Лерой Клейман в класс, та ждала её у народной читальни Маразли. Прабабка не приходила почти никогда. И Лера Клейман покорно ждала её на ступеньках библиотеки им. Ивана Франко. Хотя от нашей школы до ступенек библиотеки им. Ивана Франко было ровно столько же, сколько от ступенек библиотеки до двора Леры Клейман: десять шагов через нестрашную дорогу переулка. Итого двадцать шагов от школы до двора.

Лера Клейман была тяжелейшим имбецилом. Фактически она была клинической идиоткой, но прабабушка взвивалась даже на попытки комиссий поставить Лере Клейман всего лишь дебильность, чтобы для начала перевести во вспомогательную школу. Поэтому первые полгода первого класса Лера Клейман сидела на задней парте в нашем классе, гадила под себя и жевала картонную азбуку. Никто не верил в Леру Клейман, кроме прабабушки. Прабабушка хотела сделать из Леры Клейман человека. Она выходила к ней, сидящей на ступеньках библиотеки им. Ивана Франко, садилась рядом.

– Они мне всё талдычат, шо ты необучаемая! Так и мне учёба нелегко давалась! Уж сколько отец меня учиться заставлял, жили-то бедно, на книги денег не было, так он меня вот сюда гонял! В народную читальню Маразли! А сейчас всё образование бесплатное для всех! Вот пусть и учат! Шо такое, а? Сами учить не умеют, так нормальный ребёнок уже им необучаемый!

У Леры Клейман с лица не сходила бессмысленная улыбка, она мычала.

– Шо ты мычишь, как корова?! Они мне говорят, что нет у тебя психических функций! Вот и хорошо, что нет! Не то все такие психические, шо дальше некуда, по каждому первому Слободка плачет!

Лера Клейман продолжала бессмысленно улыбаться и мычать, пуская слюни. Прабабка утирала ей рот и подбородок грязным подолом.

– Я им покажу: необучаема и нетрудоспособна! Подумаешь, обосралось дитё разок-другой, так с вашей школы и взрослы обосрётся!

Прабабка Леры Клейман грозила кулаком зданию школы, вставала, брала Леру Клейман за руку и отводила домой.

Через полгода Леру Клейман наконец перевели в школу-интернат. И больше никто не называл библиотеку им. Ивана Франко народной читальней Маразли.

Около библиотеки и в библиотеке им. Ивана Франко снимали фильмы. «Зелёный фургон», 1983-й. Эта библиотека и была той кассой, что грабили налётчики. Как хорош и прост был Красавчик, Александр Соловьёв. Как по-русски красив! Высокий лоб, широкие скулы, невероятные глаза.