Татьяна Соломатина – Община Св. Георгия. Роман сериал. Третий сезон (страница 3)

Эту привезла мамаша. Всё рассказывала, рассказывала, остановиться не могла. Потому что дочь её – Елена Коперская, православная, двадцати пяти лет от роду, незамужняя, первородящая, – была глухонемой. Крохотного росту – всего 142 см. И глухонемой. Родилась-то здоровой («страдала рахитом» – отмечал мозг врача, осматривая роженицу под разговор матери), в два года уж болтала без умолку, слышала хорошо. Ленива разве была, ходить, вот, начала только в три годика («сильнейший рахит»). А в четыре-то – тиф, сильный такой, думали: помрёт. Выжила. Однако ходить перестала, давай снова ползать. Слышать перестала. Перестала говорить. Пошла уж потом, в пять. Однако, вот такая уже. В десять лет отдали в Институт глухонемых, благослови Господь того, кто заведение организовал. Там уж её выучили читать и писать. В шестнадцать лет вышла из института-то. Девушкой стала поздно, к восемнадцати, да всё нерегулярно было-то. Уж никто ею не интересовался, а живём-то под одной крышей, так крови не было, как не заметить. Да и было-то нерегулярно, так и не беспокоились. А как живот стал расти – чего уж и беспокоиться, господин доктор. Дочь всё же. У нас и собаку щенную никто из дому не выгонит, куда уж родную кровь. Мучается, доктор, вы уж помогите.

Излиха словообильная маменька-мещанка умолкла, села в уголок приёмного покоя, приложила к глазам аккуратно сложенный платочек. Видно было: и дочь жалеет, и ребёночка, внука или внучку, искренне хочет.

– Давно отёки появились?

– Недавно, господин доктор! – мать пружиной взвилась и в мгновение оказалась около кушетки. – Так-то всё хорошо было, а вот с неделю как пухнет, словно перина, и скрючит иногда.

– Как скрючит?

– Ноги, доктор, случается, ей свернёт и дёргает. Так я булавкой кольну легонько – и отпускает.

Судороги клиническую картину не украшали.

Роженица была хоть и крайне маленького роста, но сытая: подкожный жирный слой умеренного развития. Кожа и видимые слизистые бледные. Мышечная система развита хорошо. Костная система во многих местах представляла явные следы рахитических изменений. (Ох, в большом долгу тот орган, что отвечает за профилактическое неустройство, за элементарную неграмотность даже более-менее обеспеченных слоёв населения. Детского рахита так легко избежать даже в мрачном Петербурге!) Таз крохотной православной мещаночки был ожидаемо значительно меньше нормы. А у левого крестцово-подвздошного сочленения имелся и экзостоз. Это уж непременно при таком сильном рахите. И на крестце были характерные изменения. Словом, таз по характеру своего устройства представлялся не только общесуженным, но и заметно рахитическим.

Родовая деятельность была в самом начале. Белка в моче едва следы, несмотря на отёки. Александр Николаевич решил выждать. Собственно, ничего другого для акушерства в большинстве случаев и решать не стоит.

Маленькая Елена успокоилась, пришла в весёлое настроение и хорошо отдыхала во время продолжительных пауз между схватками. Общалась с матушкой. Видно было, как они любят друг друга. От этого на душе у Александра Николаевича становилось хорошо. Глядя, как мать держит дочь за крохотную ладошку, он мечтал поскорее увидеться с Полиной. Чтобы так же ласково и ободряюще подержать её руку с изящными длинными тонкими пальцами, выслушать её парадоксальные суждения обо всём без разбору, глядя на её безупречно-красивую мордашку, в которой сейчас было куда больше ребяческого, нежели шесть лет назад, когда они свели знакомство при весьма трагических обстоятельствах.

Он тряхнул головой, сейчас не до милой Полины, хотя она и прелестнейшее дитя.

Головка плода стояла над входом в таз. Лишь на вторые сутки пребывания роженицы Коперской в родильном отделении клиники «Община Св. Георгия» началось заметное усиление родовой деятельности. Об этом доложила акушерка Леокадия Филипповна.

Это была обстоятельная старая акушерка, персонаж почти анекдотический, со всем набором присказок и словечек. Матрёна Ивановна отыскала Леокадию Филипповну и нарадоваться на неё не могла. Нагрузка увеличилась, соответственно разросся штат. На Леокадию Филипповну можно было положиться. Сама Матрёна Ивановна была главной сестрой милосердия. Она не оставила пост, несмотря на славного пятилетнего сынишку, которого родила, грех сказать, прямо в руки «этого оболтуса» Александра Николаевича Белозерского. Потому что никому другому не доверяла. Несмотря на солидный возраст, родила без осложнений и без страданий, поскольку, видимо, столько их перенесла, что к рождению новой жизни отнеслась деловито, профессионально. Георгий явно страдал больше супруги. Обожал позднего единственного сынишку безмерно! Баловал через край, что Матрёна хоть и не одобряла, но чему втихаря умилялась. Сына назвали Петром. В честь ротного Георгия. Так что жил-был теперь на свете Пётр Георгиевич Буланов, отличный мальчишка. Рождённый женщиной, прежде разуверившейся в любви. От мужчины, прежде разуверившегося в жизни. Крёстным отцом стал, конечно же, Иван Ильич. А вот крёстную мать пришлось поискать. Двух давних подруг, верных товарищей, не было в России. Ни Веры. Ни Ларисы. Дуры, чтоб им!

Вот тогда Леокадия Филипповна и нашлась. И как акушерка. И как отличная крёстная мать мальчишке. Сперва как акушерка, конечно же. Матрёна Ивановна была слишком ответственной, чтобы не расширить штат заранее, ожидая всякого от своей поздней беременности и тем более родов. Принимая у Белозерского торжествующе орущего крепыша Петра, Леокадия Филипповна припечатала:

– Орех, а не ребёнок!

В тот момент Матрёна и решила, что пригласит её в крёстные матери. А от креста на Руси, как известно, не отказываются.

Головка плода упорствовала над входом в малый таз. Крохотный, искорёженный рахитом таз глухонемой малышки, мещанки, православной, двадцати пяти лет, Елены Коперской. Могущей в детстве избежать и рахита, и тифа, кабы лет сто, лучше двести, назад продвинулись в Российской империи дальше того, что «Совет признал наиболее правильным остановиться прежде всего на изъяснённом общем вопросе и затем, в зависимости от принятого по оному заключения, подвергнуть рассмотрению по существу представленный Председателем междуведомственной комиссии проект переустройства врачебно-санитарной части Империи».

Белозерский застонал, будто больно было ему, а не маленькой рахитичной Еленочке (как он, и Леокадия Филипповна ласково называли роженицу). Пока там высочайше учредят тот орган да те органы управления, пока приступят к работе – Империя вымрет. Органам управлять будет некем.

К тому же этот чудовищный бюрократический язык! Белозерский даже слегка зарычал. Теперь-то он понимал, отчего временами так ярился старый добрый профессор Хохлов, получая всяческие предписания от вышестоящих инстанций. Хан Едигей Василию Дмитриевичу куда как яснее писал, хотя тому уж больше четырёх сотен лет! «А опять бы еси так не делал, и ты бы своих бояр стареиших събрал и многых старцев земскых, думал бы еси с ними добрую думу…» Простые смыслы, не укутанные в сложные языковые оболочки. Без сперанских[4] завитушек, когда необходим переводчик с канцелярита на русский.

У Еленочки неэффективные родовые боли приняли судорожный характер. Впрыснули подкожно морфий. Дали хлороформ.

– Бедное дитя, бедное дитя! – бормотал доктор Белозерский, сам-то ненамного старше Еленочки.

Леокадия Филипповна погладила доктора Белозерского по голове.

На полтора пальца ниже пупковой линии роженицы ясно обозначилось Bandl'евское кольцо[5]. Пульс и температура роженицы – в пределах нормы. Положение головки плода изменилось весьма мало: она была подвижна, оба родничка легко определялись; стреловидный шов менял положение, находясь то в косом, то в поперечном размере таза; на самой головке определялась значительная родовая опухоль. Маточный зев достиг величины едва трёх поперечных пальцев.

Внутреннее акушерское исследование Александр Николаевич проводил быстро и чётко, вызывая уважение Леокадии Филипповны (для которой он всё ещё был молод, хотя Матрёна Ивановна пела ему дифирамбы), и восхищение юных студентов и полулекарей. Он понимал, что должен допустить их к осмотру, иначе не обучить: акушерство – ремесло на кончиках пальцев, искусство тактильное. Но до того жалко ему было глухонемую Еленочку, пусть и одурманенную морфием и хлороформом, что он – по собственному определению: преступно пренебрёг ипостасью педагога. Посему спрашивать их о тактике не имеет права (дважды пренебрёг, дважды преступен!).

Александр Николаевич мерно и негромко, но чётко, протараторил «пастве», собравшейся в смотровой:

– Родовая деятельность безуспешна, усиливается опасность как для плода, так и для матери. Силами природы роды окончиться не могут. Придерживаться выжидательного метода далее преступно.

Вот засело! Во всём преступен. В том, что не в силах никакой энергией проломить стену бесконечных пустопорожних речей и прочих гримас бюрократии. В том, что не допустил студентов и полулекарей осмотреть Еленочку. В том, что Еленочка рахитична и глухонема.

Возьмите себя в руки, доктор Белозерский! Не то вы начинаете напоминать одну вашу давнюю подругу, сестру милосердия, которая всё страдала и страдала по всему человечеству, а потом взяла, да и морфием стала свои морально-нравственные страдания облегчать, дура стоеросовая!