Татьяна Солодкова – Яблочный снег (страница 4)

О да, мне плохо. А кому будет хорошо, когда у него из-за плеча вдруг без предупреждения высовывается призрак? Впрочем, не уверена, что, предупреди он, мне было бы легче.

— Сгинь, пожалуйста, — шепчу, почти не разжимая губ.

Если он настоящий, как утверждает, то неужели не понимает, что своим поведением выставляет меня сумасшедшей? Много я ему помогу, оказавшись в комнате с мягкими стенами?

Не понимает.

— Да с удовольствием бы, — огрызается призрак, корча обиженную гримасу. — Два метра, помнишь?

Тем не менее отлетает обратно к пустующей кровати, а я вздыхаю с облегчением.

— Оленька? Кто «сгинь»? — трогает меня за плечо Милена Вадимовна. — Кто, Оль?

Прекрасно, просто прекрасно…

Поворачиваюсь к гостье, натягивая на лицо улыбку. Такую же «веселую», как у Джокера, полагаю, но уж как могу.

— Комар, — бессовестно вру. — Вы… — Запинаюсь. — Ты разве не видела?

— То паук, то комар, — ворчит призрак. — Ну спасибо.

Игнорирую.

— Комар? — Глаза моей посетительницы на мгновение изумленно округляются, а затем резко сужаются, превращаясь в мстительные щелки. — Ах, у них тут еще и антисанитария!

— Комар в середине октября, ну-ну, — не унимается полупрозрачный, и мне дико хочется накрыть голову подушкой, чтобы перестать его слышать. Но Романовская все еще смотрит на меня, и мне остается только бессильно пожать плечами.

Ну и что, что комар в октябре? Подумаешь. Пригрелся где-то головастик, мало ли…

— Ну, я им устрою! — В отличие от придирчивого привидения, Милену Вадимовну не интересует неправильный сезон для комариного нашествия, а вот испортить кому-то нервы и жизнь хочется всенепременно.

Она уже начинает подниматься с кровати с видом Терминатора, наконец-то нашедшего свою цель, и я едва успеваю схватить ее за руку, останавливая.

— Стой, не надо! — Замирает, смотрит на меня удивленно и явно не понимая. — Не надо, мам, пожалуйста, — повторяю тише, но настойчивее. И только потом понимаю, что впервые назвала эту женщину мамой.

Она тоже обращает на это внимание, вспыхивает радостным румянцем и садится обратно. Тянет меня к себе, обнимая за плечи.

— Да и черт с ними, милая, и правда. Потом с клиникой разберемся, как тебя выпишут. Главное, что ты жива и здорова, и все у нас будет теперь хорошо.

Со «здорова» я бы поспорила, но неожиданно не хочется. Как ни странно, после часа наедине (ну, почти наедине — мертвые не в счет) ее объятия больше не ощущаются неприятными. В них оказывается неожиданно тепло. А монотонное движение ладони, мягко поглаживающей меня по голове поверх бинта, даже успокаивает.

Мама… Моя мама. Как я могла ее не узнать?

Становится дико стыдно, что еще минуту назад я называла свою мать по фамилии или по имени-отчеству даже в мыслях. Всхлипываю и утыкаюсь носом в плечо, пахнущее цветочным, немного приторным парфюмом. Слезы застилают глаза, а я вдруг чувствую себя такой маленькой и слабой, что хоть вой.

— Ну что ты, Оленька, мы со всем справимся, ты все вспомнишь, — шепчет мама, прижимая меня к себе и не переставая гладить, а я реву белугой и ничегошеньки не могу с этим поделать.

Мне до ужаса страшно, я не понимаю, что происходит, и не помню не то что события своей жизни — саму себя не помню. И собственное имя по-прежнему ощущается как кусок лимона на языке и заставляет морщиться — потому что оно чужое, не мое.

— Ну, опять началось, — комментирует мое поведение призрак, и это действует неожиданно отрезвляюще. — Звать Люсю со шприцем?

Только не Люсю. Не хочу снова считать щелчки этой дурацкой лампы.

Шмыгаю носом и отстраняюсь. К счастью, на сей раз мама не пытается меня задушить и сразу же отпускает.

Пытаюсь стереть ладонями слезы, но только размазываю влагу по лицу.

— Салфетку? — любезно предлагает мама и, не дожидаясь ответа, уже щелкает замочком своего миниатюрного клатча. — Держи, милая. — И уже совсем другим тоном: — Совсем озверели, даже салфеток на тумбочку не поставили…

— Ничего, все уже нормально. — Кое-как промокаю слезы и опять пытаюсь выдавить из себя улыбку, а то, чего доброго, в маме снова возьмет верх жажда справедливости, и она пойдет к главврачу насчет несуществующих насекомых и отсутствующих салфеток. — Давай ты мне лучше еще фото покажешь? Вдруг я что-нибудь вспомню.

— Ну наконец-то, — одобрительно ворчит призрак.

А мама смотрит на меня с сомнением.

— Точно?

Киваю.

— Точно.

Мне и так неловко, что она пробивалась сюда с боем. А тут еще выдуманные октябрьские комары…

Глава 4

Даже не верится, что я не узнала собственную мать с первого взгляда. Конечно же это она, какие могут быть сомнения? И мы действительно похожи, на фото это очевидно. Просто благодаря папиным генам я обогнала маму в росте чуть ли не на целую голову. А в остальном сходство налицо.

У мамы в облачном хранилище целый архив. Вот я маленькая катаюсь по набережной на пони в цветастой попоне. А вот я уже бунтующий подросток — с голубыми волосами и косой челкой на пол-лица — сижу в спортивной машине с открытым верхом и показываю фотографу украшенный пирсингом язык.

— Это папа? — указываю на высокого мужчину в деловом костюме, который время от времени появляется на снимках. Мама кивает. — А почему он всегда… — «при параде», «такой серьезный»? — … в галстуке? — выбираю самый безобидный вариант.

Потому что фото с мамой, как и с друзьями-ровесниками, в архиве полно. Меняются обстановка, стиль в одежде, цвета волос (и моих, и маминых, и подруг), стрижки, вес… А мужчина в костюме — всегда мужчина в костюме. Он появляется на кадрах редко, всегда хмурится, и отличие его внешности на снимках, где я малышка, от других, где мне уже лет двадцать, — только седина на висках. Даже костюмы он всегда выбирает темно-серые.

— Виктор — очень занятой человек, милая.

Вскидываю глаза и замечаю появившуюся на лбу у мамы морщинку.

— А вы?..

— А мы в разводе уже больше десяти лет, и единственное общее, что между нами есть, это ты, — отрезает она примерно таким же тоном, каким разговаривала с медсестрой Люсей, и я поджимаю губы. Вроде бы ничего такого, а ощущение — будто получила пощечину. — Ну что ты, Оленька, — спохватывается мама, — не дуйся, это очень неприятная для меня тема.

— Я понимаю, — бормочу, отводя глаза.

И правда, глупо обижаться на резкий тон. Сейчас же всем сложно, не так ли? Но, видимо, травма и введенные недавно препараты сказались на моей психике не лучшим образом, потому что все равно обидно и неприятно.

— А ты и понимаешь! — повышает тон мама, игриво толкая меня в плечо. — Всегда понимала. Вот вспомнишь и поймешь, что понимала!

Последняя фраза звучит так нелепо, что я усмехаюсь. Мама тоже. Становится легче.

— Мы с ним общаемся? — спрашиваю, указывая подбородком на все еще открытое на экране фото. — Он знает, что со мной случилось?

Мама снова мрачнеет, но на сей раз следит за своим тоном.

— Общаетесь, конечно. По праздникам.

Удивленно приподнимаю брови.

— Папа живет в другом городе?

— Твой папа, моя милая, живет в Чикаго. — Смотрит на меня снисходительно. — Конечно он не в курсе, что случилось. Зачем отвлекать его от дел? Он ведь все равно ничем не сможет помочь. Ведь правда?

И мне остается только кивнуть.

— Правда, конечно.

Наверное, все это из-за того, что я чуть не умерла. Люди, побывавшие на пороге смерти, часто начинают любить весь мир и всех вокруг. Недолго, пока не привыкнут, что выжили. Вот и я почему-то решила, что у меня идеальная дружная семья, только потому что «а как же иначе». Но ведь это вовсе не обязательно.

— Ой, Оленька, — вздыхает мама, видя, что я не то чтобы рада новым сведениям, — ты такая другая, что оторопь берет. — Криво улыбаюсь: не ее одну. Я вообще в панике. — Но ничего, — треплет меня по плечу, — скоро оклемаешься, все вспомнишь, придешь в себя и станешь лучше прежней.

Хмыкаю.

— Обязательно лучше?

— Необязательно, — улыбается. — Ты у нас и так самая лучшая. Знала бы ты, как мы за тебя испугались. Я полфлакона валерьянки выпила, пока Руслан не сообщил, что тебя наконец нашли. — Хмурясь, уже открываю рот, чтобы задать вопрос, но мама продолжает без паузы: — Рус же как — позвонил, спросил, не у меня ли ты, не связывалась ли. Всех знакомых на уши поднял, коллег, потом давай больницы и морги обзванивать. — Ее глаза начинают влажно блестеть. — Ох, и натерпелись мы ужаса, Оленька. Ты бы знала!

Я-то знаю. Как минимум потому, что сама все еще в ужасе. Но сейчас меня интересует другое.

— Руслан? Кто это?