Татьяна Снежко – Синь-камень: лекарство от одиночества (страница 2)

Женька! От плохого предчувствия сердце бешено забилось, выскакивая из груди. Какая разница, какого цвета мир, когда мой спаситель может умереть!

– Мама! Папа! – закричала я, выбегая из спальни. – Что с Женькой?

Родители тут же дали мне выпить какую-то бурду и успокоили. Парню сделали операцию, и хоть пока он еще не очнулся, но все будет хорошо – потому что папа дал ему свою кровь, а это значит, что и его сила теперь пребудет с Женькой. Мама вещала, словно магистр Йода, гладя меня по голове и пытаясь накормить овсянкой, как маленькую. Я с усилием проглотила пару ложек: жутко тошнило от волнения и переживаний.

Папа предложил прогуляться, но и это тоже была не очень хорошая затея. На каждом углу мне чудились черные кровавые пятна, которые я старательно обходила. Так что гуляли мы недолго. По возвращении домой я заперлась у себя в комнате.

Как дальше с этим жить? Что же делать? А если Женька не очнется? Я забилась в угол и принялась молиться. Никогда раньше этого не делала, но тогда вспомнила «Отче наш, иже еси на небесех». «Боженька, помоги, пожалуйста, умоляю, пусть Женька очнется!» – крутилось в голове. Раскачиваясь из стороны в сторону, я просидела так, наверное, несколько часов, а может, просто время тянулось бесконечно. Родители позвали ужинать, но аппетита не было, так что я выпила чаю и снова забилась в угол в ожидании чуда. Казалось, время замерло. Смотрела на полную луну – и хотелось выть. В конце концов в два часа ночи нам позвонили: Женька очнулся. Хотелось закричать: «Спасибо, спасибо, боженька! Дядя доктор, спасибо! Папочка, ты самый лучший!» Уткнулась в подушку и проревела от счастья до утра. Не помню, как уснула, но проснулась я уже с аппетитом.

Прошло еще два бесконечно долгих дня, и меня наконец пустили в палату к Женьке. Моего рыцаря было не узнать из-за опухшего носа и заплывших глаз. Но, увидев меня, он постарался улыбнуться – лицо исказилось в жуткой гримасе.

– Привет, сестричка! Спасибо, что спасла, – нарочито весело произнес он.

Казалось, ему неловко из-за своей боевой красоты.

– О чем ты? Тебя спас мой папа. А ты для меня настоящий герой! Ты им всем так навалял, что, поверь, они выглядят не лучше тебя, – утешила я своего рыцаря.

– Правда, что ли? А ты откуда знаешь? – недоверчиво поинтересовался он.

– Так их всех арестовали, и я ходила на опознание, – с гордостью заявила я, выкладывая йогурты на тумбочку. Врачи сказали, что Женьке, кроме молочного и яиц всмятку, ничего пока нельзя.

– Ну надо же! Какая у нас оперативная полиция! Не ожидал.

– Так это я им помогла – нарисовала портреты бандитов! Запомнила каждый отсутствующий зуб во рту и каждый шрам на их лицах. Пока тебя там чинили, я изобразила их со всех ракурсов. У полиции просто не было вариантов, всех бандитов быстро нашли и опознали. Теперь им влепят по первое число за попытку убийства.

– Ты знаешь, я тут подумал и решил… – Женька нахмурился, как будто его мучила какая-то мысль.

– Это хорошо, что ты подумал, а то мне иногда казалось, что под красной шапкой думалки нет, – нервно захихикала я.

– Так вот, – Женька проявил терпение к моим шуточкам, – я решил, что пойду на борьбу. Так что, сестричка, стану крутым бойцом и тебя всегда смогу защитить.

Мне захотелось расплакаться, но я сдержалась. Ничего лучше не придумала, кроме как поцеловать Женьку в лоб, чтобы скрыть комок, подступивший к горлу от воспоминаний о том дне.

Уходя, я подарила новоявленному брату новую шапку, только теперь уже бирюзовую. Папа помог мне с выбором цвета.

После восстановления Женька и правда пошел на рукопашку и вскоре стал чемпионом области. А получив золотую медаль, ушел в тренеры.

– Знаешь, Вася, бессмысленно собирать медали, когда на улицах ходят хулиганы, а парни не умеют защищать своих близких, – сказал он как-то раз.

Я понимала его, как никто другой, и поддержала решение. Мы ведь были теперь одной крови, после того как мой отец отдал ему часть своей. А может, потому что у нас была одна боль на двоих.

И да, Вася – это я, Василиса. Все в семье называют меня по-разному. Папа и брат – Васей: с папой понятно, он жутко хотел мальчика, а родилась я. Мама – Василисой, бабушки и прабабушка – Лиссой. Дедушка и вовсе называет хитрой лисой из-за моих зеленых миндалевидных глаз. Когда-то зеленых – теперь и они, отражаясь в зеркале, были холодного стального цвета.

Глава 2. Рисовать – значит жить

Воспоминания прогнали последние остатки сна, и я поняла, что сегодня уже не усну. Решила лучше поработать над очередной книгой про драконов – в моем издательстве по-прежнему были в тренде попаданки и ведьмы с драконами. Обычно мне присылают распечатку рукописи, я читаю и рисую скетчи прямо на страницах с текстом – вот такая у меня фишка. Потом отправляю свое творчество, а уж издательство решает, брать или нет. Радует, что пока всегда брали всё. Если бы я отправила просто список с описанием идей, думаю, шансов было бы меньше. Все же иллюстрации играют большую роль: увидели, полюбили, купили. С этим издательством я работаю уже более десяти лет. И да, это мое первое и единственное место работы.

В детстве я рисовала карандашом в книгах легкие наброски сюжетов, и родители мне разрешали «портить» книги. Правда, это было до того, как мир перестал быть цветным.

Тот страшный день, когда мой спаситель Женька утопал в крови, выжег в моем мозгу или в глазах не только красный цвет крови, но и все остальные цвета тоже, заменив их на серый. Только вот почему после того, как прошел шок от увиденного, и даже после того, как Женька уже очнулся, цвета так и не вернулись ко мне? Даже врачи разводят руками.

Теперь весь мой мир стал серым, изредка разбавленным белым и черным цветами. Вокруг только серые лица, серые здания, серая тишина, мой серый страх.

Все то лето я просидела дома. Каждое утро просыпалась в надежде, бежала встречать рассвет, а он был ярким… но серым. Мама то и дело водила меня к врачам, но они не находили в моем зрении никаких отклонений. Зато направили к психотерапевту. Но тут вмешалась мамина мама – бабушка запретила делать из внучки сумасшедшую. Мама не сдалась и отвела меня на какой-то тета-хилинг. Этот метод тогда был малоизвестен, но и с новым «лечением» ничего не получилось. Психолог сказала, что у меня нет «доверия миру и веры в силы высшего порядка», поэтому я не смогла войти в «тета-состояние».

Наступила осень, и я пошла в школу. И тут начались проблемы. Каждый раз, когда что-то было связано с выбором цвета, я сталкивалась с удивлением одноклассников, а иногда с резкими окриками: «Ты что, слепая?» Вначале это пугало. Я терялась и заикалась, пытаясь скрыть свой недуг. Потом начала злиться. Да, да! Я слепая! И что мне с этим делать? Еще хуже все становилось вечерами. После заката я совершенно не ориентировалась в сером мире. Лужи казались ямами, ямы – тенями, тени еще больше сбивали с толку. Но мой мир теперь – миллион оттенков черно-белого да еще яркие огни фонарей и автомобильных фар.

Из-за моей «куриной слепоты» вечером после школы меня встречали родители. Женька набивался в телохранители, но отец был против.

Через месяц у меня началась жуткая депрессия. Я не хотела выходить из дома, вечно плакала, стала какой-то заторможенной. Ходить в школу я наотрез отказалась, и мама тут же организовала мне обучение на дому. Хотя лично я не понимала, зачем вообще учиться, если не смогу рисовать. Зачем вообще жить, если не могу рисовать? Кем я буду, если не художником? Кем? Есть ли у художника в жизни другой путь?

Я запиралась в своей комнате и часами смотрела в окно. Осень выдалась дождливой. Мокрая пелена сглаживала тени и пахла небом. Я смотрела на дождь и плакала. Мы плакали с ним вместе. У дождя вообще нет цвета, он прозрачный, ему еще грустнее, чем мне. В жизни – как под дождем: наступает момент, когда уже просто все равно. Я чувствовала себя какой-то пустой и серой, почти мертвой.

И тут моя прабабушка решила устроить шокотерапию. Баба Нюра треть своей жизни была председателем колхоза, затем руководила департаментом в администрции и в свои девяносто лет оставалась в здравом рассудке и трезвой памяти, занималась цигуном[1] в городском парке и проводила одиночные пикеты каждый раз, когда застройщики собирались вырубить в нем деревья. Так что пока бабуля жива – парку быть.

В один такой дождливый день баба Нюра вызвала мою маму и свою дочь, то есть мою бабушку, на женсовет. На повестке дня было мое серовидение.

– Да на ней лица нет! – начала причитать прабабка, как только мы перешагнули порог ее саманного домика. – Лисса, девочка моя, садись, покушай вареники с вишней и клубникой. Ты же их любишь! Господи, вы дитя там что, голодом морите? Ишь она как исхудала. Кушай, звездочка моя, я специально для тебя заморозила эти ягоды!

Я молчала, а прабабушка суетливо накладывала вареники мне в тарелку и приговаривала:

– Ты кушай, кушай и слушай, что бабуля тебе расскажет!

– Мама, может, не надо? – попыталась остановить ее дочь. – Василисе и так тяжело.

– Бабушка, ну правда, мы ведь и сами это узнали при других обстоятельствах, – встряла моя мама.

Мне вдруг стало любопытно. Что такое скрывала моя семья? Может, у нас какое-то генетическое заболевание, и все в пятнадцать лет теряют цвет, а потом он возвращается? Но для этого, наверное, нужно что-то сделать из ряда вон выходящее: например, залезть на Джомолунгму или выпить кровь черного петуха.