Татьяна Рябинина – Тридцать сребреников в наследство (страница 9)
За столом двадцать человек. Старую каргу пропустим, себя и любезную супругу тоже. Итого остается семнадцать. Семнадцать негритят пошли купаться в море, семнадцать негритят резвились на просторе… Нет, это ни к чему, это лишнее. И вдруг входят они, человек… человеков семнадцать, и ковбоям они предложили убраться. Уже лучше.
Напротив, увлеченно расправляясь с судаком-орли, сидел тесть. Он Никите, в общем-то, нравился. Невысокий, худощавый, с густой гривой абсолютно седых волос, несмотря на то, что ему не исполнилось еще и пятидесяти. Кирилл Федорович, начальник строительно-монтажного управления, при своей шумно-нервной должности был человеком на удивление спокойным, даже флегматичным. Казалось, ему просто лень возмущаться, кричать. С запойно пьющей женой он развелся, когда дочери исполнилось четыре года, в упорной борьбе добился через суд, чтобы ее лишили родительских прав, и сам воспитал дочь. Хотя и был тогда еще совсем молодым, но так и остался один, не желая, чтобы у Светы была мачеха.
Рядом его сестра Зоя. И не подумаешь, что близнецы — настолько не похожи. Она — полная, подвижная и говорливая, волосы выкрашены в темно-каштановый цвет. Серые глаза перебегают с предмета на предмета, ни на чем не задерживаясь надолго, губы постоянно шевелятся, будто ведут нескончаемый разговор, руки все время что-то вертят, теребят, мнут. Зоя — главный бухгалтер крупной торговой фирмы, ее благосостояние говорит о себе каждой мелочью, от вишневого лака для ногтей какой-то особой гладкости и блеска до черненых рубиновых сережек редкой работы.
Зоин муж Илья — вот кто больше похож на ее брата-близнеца. Такой же полный, темноволосый и живой. Воспринималась эта пара как единое целое, на первый взгляд достаточно симпатичное. Было в них обоих что-то такое обаятельно-притягательное. Но… вроде как с душком. Как будто все в них самую капельку слишком.
Остальные новоявленные родственники вызывали у Никиты гораздо более сложную гамму чувств: от равнодушия и недоумения до неприязни, если не сказать хуже.
Рядом со Светой не сидел, а восседал похожий на библейского патриарха дедушка Изя. Тот самый, который Израиль Аронович Зильберштейн. Длинные седые волосы желтоватого оттенка, орлиный нос и угольно сверкающие из-под неожиданно черных нависших бровей глаза. Особенно опасные молнии он метал в сторону своей единоутробной сестрицы, когда та начинала язвить. Тут же устроились и его дети: Андрей, ровесник Кирилла и Зои, и Анна, чуть помладше. Причем оба совершенно русской внешности — то ли материнские гены победили, то ли бабушка Елена проснулась. Да и супруги у обоих, как сказала Света, были русские. Андрей давно развелся, а Анна была вдовой. Из мимолетного разговора при знакомстве Никита понял, что Андрей как-то связан с книгоиздательством, а Анна — врач-венеролог.
С другой стороны стола, в опасной близости от сидящей во главе юбилярши, оказались ее дочь Евгения и внук Константин. В Евгении Никите виделось что-то жалкое, хотя он никак не мог понять, что именно. К евреям он относился нейтрально, никогда антисемитизмом не страдал, но на нее почему-то не хотелось смотреть — как на старую больную кошку. В Косте раздражали очки под Гарри Поттера и рассеянная ухмылка. И то, с каким страдальческим в видом он дотрагивался до своего флюса.
Справа от Никиты расположился старший брат тестя Валерий, режиссер третьеразрядного театрика, мнящий себя буревестником андеграунда. Он манерно тянул в нос гласные и теребил красный шейный платочек — это в такую-то жару! Его вторая жена, знойная горянка Виктория, блистала слишком большими, чтобы быть настоящими, бриллиантами в ушах, на руках и в смелом декольте алого платья. Никита в который раз удивился, почему вульгарные женщины, неважно, брюнетки или блондинки, — почему они так любят пылающе красный цвет.
Между Валерием и Викторией крутился их семилетний сынок Артур, мастью пошедший в мать. Впрочем, и повадками он тоже был настоящее дитя гор, даже говорил с легким акцентом — видимо, дома Виктория общалась с ним по-грузински.
Рядом с Викторией, на самом уголке, примостился Вадик. Маленький, щупленький, он выглядел подростком, хотя ему пошел двадцать второй год. В торце стола, напротив бабки, хмурой вороной нахохлилась Галина, дочь Анны. Длинное серое платье унылого покроя, бесцветные жидкие волосы так туго стянуты в пучок, что тащат за собой к вискам и глаза. Ни намека на косметику, тонкие, злобно поджатые губы.
И еще две пары: дочь Валерия от первого брака Марина с мужем Алексеем и сын умершей дочери Эсфири Ароновны Дмитрий с женой Вероникой. Очень странные, надо сказать, парочки.
Вот и вся семейка. Клан.
Глава 9
Никита вспомнил рассказ Лешки. Его жене Ольге, помешанной на генеалогии, как-то взбрендилось собрать вместе всех живущих в Питере родственников. Ее прадед когда-то приехал из-под Тамбова, а за ним — его братья и сестры, семь или восемь человек. Сначала жили дружно, а после войны из-за чего-то рассорились и перестали общаться. Так вот Ольга из-под себя выпрыгнула, но собрала всех. Тоска получилась смертная. Если старшее поколение, дети тех самых тамбовских переселенцев, еще нашли какие-то общие темы для разговора, то их дети и внуки откровенно скучали. После чего Ольга пришла к выводу, что незнакомые дальние родственники интересны только в качестве генеалогических единиц родословного древа.
У самого Никиты родни не было вообще. Бабушки-дедушки умерли задолго до его рождения, мать — в прошлом году, а отец погиб на китайской границе в шестьдесят девятом.
Наконец-то Никита нашел себе местечко. В огромном саду, похожем на изысканный французский парк, хватало уголков, уютных закоулков, скамеечек, беседочек. Но, как назло, везде кто-то уже был. Родственники вывалились из дома, переодевшись после обеда в «цивильное», и разбрелись по саду в ожидании «суаре» — второй серии юбилейного торжества. То ли ужин, то ли чай с закуской и выпивкой — поди разбери. Никита и так был сыт всем по горло. Взял бы да уехал. Но ради Светки приходится терпеть. Даже не ради Светки, а ради Машки. Послать бабку подальше — кто тогда будет девчонке-инвалиду оплачивать лечение? Он, начинающий — это в сорок-то с хвостиком! — риэлтор? Или Светка-переводчик?
За розовыми кустами притаилась скамеечка. Видимо, для любителей помечтать среди парфюмерных ароматов. Разогретые солнцем розы в ожидании ночной грозы пахли так одуряюще, что у Никиты закружилась голова. Он уже хотел встать и уйти, как из-за кустов послышались голоса.
— Ты разве меня не помнишь? — с игривой ноткой спросила женщина.
— Честно говоря, не очень, — ответил юношеский тенорок.
— Ну как же, еще на старой даче, в Сосново. Ровно десять лет назад. Бабушке тогда семьдесят исполнилось. Мне было десять, а тебе одиннадцать. Ты меня качал на качелях и спрашивал таким светским тоном: «Скажи, тебе нравится Луис-Альберто?»
— Какой еще Луис-Альберто?
— Ну, сериал такой был. «Богатые тоже плачут».
— Не помню я никакого Луиса-Альберта. И тебя не помню. Дачу помню, собаку помню, а тебя нет.
— Печально, — вздохнула женщина. — А я о тебе вспоминала.
Никите стало неловко, но выйти из-за кустов — значит, пройти мимо них, а это еще хуже. Оставалось сидеть и слушать, морщась от назойливого запаха.
— Скажи, а почему ты больше к бабке не приезжал ни разу? — продолжала женщина все более кокетливо.
— Да потому что родители развелись, я остался с матерью. А она была против, чтобы я ездил к бабушке. Считала, что это из-за нее они с отцом развелись, что если бы она не лезла… Да она мне и не бабушка, если хорошо разобраться. Бабушка-то еще до моего рождения умерла.
— Ну, двоюродная бабушка.
Наконец-то Никита сообразил, кто этот юноша с нежным певучим голоском. Вадик, сын Андрея Израилевича. Тот самый, который за бабкин счет учится в Англии на финансового аналитика.
— Ага, полудвоюродная бабушка, — фыркнул Вадик.
— Не принципиально. Скажи, Вадик, ты знаешь, о чем твой отец с моим после обеда шептался?
— Глупый вопрос! Разумеется, о бабкином завещании.
— И что?
— Да ничего. Просто Зоя спелась с Анной. А у Анны имеются знакомые психиатры.
— Вот оно что! Значит, они…
— Тихо! Идет кто-то.
Сначала Никита подумал, что Вадик разговаривает с Галиной, но сообразил, что та старше, к тому же Андрей никак не мог разговаривать с ее отцом по той простой причине, что тот уже умер. Значит, это могла быть только… как там ее? А, Марина.
Он осторожно раздвинул густо сплетенный колючие ветки и действительно увидел Маринин желтый сарафанчик. Она шла в одну сторону, к дому, а Вадик, в зеленовато-серых шортах, майке и бейсболке, — к теннисному корту, где вяло стучал о землю мячик.
Никита зазевался и не успел выйти — по ту сторону кустов, где тоже стояла полускрытая листвой скамеечка, снова раздались голоса.
— Ты можешь выслушать меня спокойно, без истерики? — мужской голос едва сдерживал ярость.
— Какого черта?!
Ага, знойная горская женщина Виктория. Интересно, с кем? Никите почему-то уже не было неловко, скорее, любопытно. Он снова попытался осторожно раздвинуть ветки, но это мало что дало: мужчина сидел к нему спиной.
— Я не собираюсь с ней разводиться, поняла? Я тебе с самого начала это сказал. Ты что, совсем тупая?