Татьяна Рябинина – С любовью, сволочь (страница 40)
Она ответила почти сразу:
«Нормально. Готовлюсь к экзаменам. Госы скоро».
«У вас студенты-медики не работают в больницах?»
«Только волонтеры. И те, кто на практике больничной, но они не в красной зоне».
«Красная зона — это что?»
«Где ковидные. А ты как?»
«На удаленке работаю. Дома сижу. Почти не выхожу. У нас тут лучше не болеть».
«Ты все с играми?»
«Да. Первый контракт был на полгода, потом на год. Сейчас вот на три подписал. Но хочется уже домой. Так и не прижился здесь».
«Сколько ты дома не был? Пять лет? Тут многое изменилось. Наверно, тяжело будет снова привыкать».
Мы переписывались почти час — на самые нейтральные темы. На следующий день я опять написал ей. И еще на следующий. Теперь мы обменивались сообщениями каждый день. Немного, буквально по несколько фраз.
«Как ты?» — «Нормально. А ты?» — «И я».
Ну и кратенькая какая-то информация. Я о работе, Маша об экзаменах. Писала, что благополучно все сдала, получила диплом и готовится к поступлению в ординатуру. Специальность, которую она выбрала, меня удивила. Акушерство и гинекология! А когда-то заявляла, что все связанное с этим ее пугает. Лучше, говорила, патологоанатомом, чем гинекологом.
Да уж, и правда многое изменилось за эти годы.
Но не мои чувства к ней. Как ни пытался я избавиться от них, так и не смог. Прятал далеко, глубоко, от себя в первую очередь, но они снова выбрались наружу. И однажды я набрался смелости.
«Маш, я очень скучаю. Пытался тебя забыть, но понял, что не могу».
«Я тоже скучаю, Сева», — ответила она, далеко не сразу.
Потихонечку, потихонечку, по крохотному шажочку…
Я боялся написать что-то не то, свернуть куда-то не туда. Думал над каждым словом. И боялся загадывать вперед. Тем более сейчас, когда каждый день мог стать последним. Хотелось спросить, почему она тогда ушла, ничего не сказав, но останавливал себя.
Не сейчас, позже. Не надо торопиться.
Но однажды она не ответила на мое сообщение. И на следующий день тоже. Галочки оставались серыми. Я сходил с ума от беспокойства, писал снова и снова, потом решил позвонить.
Она ответила, и ее голос словно швырнул меня туда — в нашу последнюю ночь почти пять лет назад.
— Маш, ты не отвечала, я не знал, что и думать. Все в порядке?
— Сева… — она замолчала, и мне стало так же страшно, как и тогда. — Скажи… у тебя сейчас есть кто-то?
— Нет. Никого.
Я не ожидал подобного вопроса и с ужасом понял, что прозвучало это как-то… суетливо? Визгливо? Как будто соврал. И тут же испортил все еще сильнее, вернув вопрос:
— А у тебя?
Она молчала. Таймер разговора отсчитывал секунды мертвой тишины.
— Маша?
— Сева… Я осенью выхожу замуж. Пожалуйста, не звони мне больше. И не пиши.
Короткий писк — и снова тишина. И картинка на экране.
Я набрал. И еще раз. И еще. Длинные гудки. Зашел в воцап и написал:
«Маша!!!»
Одна галочка!
Одна долбаная серая галочка…
Глава 29
Глава 29
Маша
Когда Костя вышел на крыльцо, у меня все внутри оборвалось — настолько ужасно он выглядел. Похудел, наверно, наполовину, ссутулился. Белая медицинская маска казалась серой на мертвенно бледной коже. Спустился по ступенькам тяжело, как старик. Остановился, закашлялся и никак не мог отдышаться.
— Да все в порядке, Маша, — сказал сипло. — Это еще долго будет, меня предупредили. Фиброз. Подожди минутку, голова кружится.
Я изо всех сил пыталась сдержать слезы и улыбнуться. Получилось криво. Да и что толку — под маской-то. Глаза все равно выдавали. К счастью, подъехало такси.
Мы с ним заболели одновременно, на следующий день после того, как я сдала аккредитацию. Мы были у меня, проснулись оба с высокой температурой, головной болью и ломотой во всем теле. Я вызвала врача, у нас взяли мазки. Результатов ждали неделю. За это время я почти поправилась, а вот Косте с каждым днем становилось только хуже. Когда нам подтвердили ковид, я позвонила Ленке, переболевшей еще в мае. Она отвезла нас на машине на платную томографию, и оказалось, что у Кости поражение семидесяти процентов легких.
— Блин, Маликова, вызывай скорую, срочно, — приказала Ленка. — Как он вообще еще дышит?
Приехала скорая, забрала его в «двойку». Реанимация, ИВЛ… Каждый день я звонила в справочное и слышала одно и то же: «состояние стабильно тяжелое, без динамики».
Я сходила с ума от страха и чувства вины. Понимала: это глупо, нет никакой связи, но все равно казалось, что виновата. Потому что переписывалась тайком с Севкой, думала о нем и даже позволила себе на что-то надеяться, когда он написал, что скучает.
Идиотка, твою мать!!!
Я неуклюже молилась, хотя никогда не была религиозной.
Господи, пожалуйста, пожалуйста! Пусть он поправится. Я выкину из головы все эти глупости, обо всем забуду. Выйду за него замуж и буду ему хорошей женой.
Тем временем пришли результаты тестов для ординатуры. Я набрала восемьдесят пять баллов из ста — само по себе неплохо, но на бюджет недостаточно. В Отто пролетела даже на платное. К счастью, меня ждали в «Норд-весте».
— А что, Варвара Степановна уже не вывозит? — обиженно хмыкнула пожилая полная гинекологиня, моя наставница, когда первого сентября я вышла на работу и Тамара познакомила нас.
— ВарьСтепанна, не усложняй, — поморщилась Тамара. — Все мы через это прошли. Я, если помнишь, у тебя половинкой медсестры работала, еще в институте. Мы тебе пошли навстречу, когда ты решила попу на два стула разложить. Будет хотя бы кому цитологию взять, когда ты на Приморском. Учи девочку как следует, и все будут счастливы.
— Ну пойдем, девочка Маша, — вздохнула Варвара и повела в кабинет. — Только учти, я тетка злая, пациентки меня боятся. И тебя буду гонять нещадно.
И правда, гонять начала с первых дней, драконя за малейшую оплошность. Но объясняла и показывала все так, что само впечатывалось в мозг. Уже на второй день я дрожащими руками брала обычные мазки у тетки, сжавшейся в кресле от страха. А на третий осваивала уже более сложную манипуляцию — биопсию на цитологию. В те дни, когда Варвара принимала в другой клинике, все это предстояло делать мне. И еще всякие лечебные процедуры.
— Будешь подтверждать квалификацию через пять лет, возьмешь дополнительно ультразвук, — заявила она. — Гинеколог без узи — это хрен собачий.
В общем, днем времени, чтобы грызть себя, не хватало. Зато по вечерам… Мысли о Севке я снова убрала в самый дальний ящик — это было слишком больно. Думала о Косте. Жалость? Ну что ж… говорят, и из этого может вырасти любовь. «Она его за муки полюбила» — и все такое.
В реанимации он провел больше месяца. Бывали дни, когда все становилось так плохо, что я теряла надежду. Но потом вдруг произошел перелом. В конце сентября его перевели из реанимации в отделение, а в середине октября выписали. И вот сейчас я забирала его домой, выпросив в клинике один день за свой счет.
После обеда Костя прилег — мы приехали к нему. Накануне я привезла кое-какие свои вещи, чтобы побыть с ним, пока не пойдет на поправку, убрала квартиру, наготовила еды.
Костя позвал меня, когда я мыла посуду. Он лежал в спальне на кровати под пледом и смотрел в потолок. Я вошла, села рядом.
— Скажи… — он снова закашлялся. — Скажи, Маш… Ты ведь меня не любишь, правда?
— Костя… — внутри все оборвалось.
— Не надо, Маша. Просто скажи.
Я молчала. Сказать «не люблю» не поворачивался язык. Соврать — тем более.
— Ладно, не мучайся, — усмехнулся он с горечью. — Я и так знаю, что нет. Обычная ошибка — думать, будто твоей любви хватит на двоих. Вот только когда одной ногой уже
Проглотив комок в горле, я взяла его за руку. Было одновременно тяжело — и… легко. Странная такая легкость. Как будто к ногам привязаны гири, а тело рвется в небо. Только что ему там делать — в небе? Смотреть с высоты птичьего полета на руины былой любви?
— Прости меня, Костя. Я думала, что… смогу. Смогу полюбить тебя. Но…