Татьяна Рябинина – С любовью, сволочь (страница 10)

Придет после каникул. Через три дня. Это, конечно, если сразу же после каникул, в первый же день.

И что?

Я понятия не имел. Придет — и хорошо.

Это была маленькая уступка тому упрямому и злому, который сидел у меня внутри. Одному из целой кодлы Севок. Каждый из них хотел чего-то своего, и между собой они договориться никак не могли.

Я вынужден был признать, что хочу ее увидеть. Ну да, все равно она меня бесит. Но…

Просто увидеть. Больше ничего. Ну, может, чтобы она на меня посмотрела. Улыбнулась? Да нет, с чего ей вдруг мне улыбаться. Просто пусть посмотрит. Только не со злостью, как обычно.

А из глубины, из самой глубокой глубины, поднималось совсем другое. Шептало вкрадчиво, подкидывало картинки на мысленный экран. Как будто я не убрал тогда руку сразу, а потянул молнию на ее юбке, на боку. И юбка эта сползла с нее, как кожура с банана. И…

Стиснув зубы, сжав кулаки, зажмурившись, я поддавался этому наваждению — жгучему, горячему, невыносимому.

Машка…

Маша…

Глава 8

Глава 8

Маша

Утром я вполне ожидаемо не смогла встать. Температура лупила под сорок, кашлем разрывало в лохмотья. Мать испугалась, осталась дома и вызвала врача. Пришла тетка из поликлиники, послушала меня, заглянула в глотку — я словно наблюдала со стороны, откуда-то из угла комнаты, куда все звуки доносились как через слой ваты.

— Скорую вызывайте, — сказала врачиха и начала что-то писать на бланке. — Похоже на двустороннюю пневмонию. В больницу надо.

Мать испугалась еще сильнее. Но скорая пневмонии не нашла, только какой-то особо злостный бронхит, в больницу забирать не стали. На третий день температура пошла вниз, и мне стало полегче. Я даже ползала до туалета по стеночке самостоятельно. И до кухни, потому что мать вышла на работу, кормить меня было некому. Впрочем, есть особо и не хотелось. Пила чай, морс, разогревала в микроволновке бульон.

Забегала Криська, сидела, рассказывала новости.

— Кстати, Мирский о тебе спрашивал, — сказала с каким-то мазохистским надрывом, глядя под ноги.

— Мирский? — удивилась я. — Да ладно!

— Да вот, — вздохнула она. — Ну не то чтобы прямо уж интересовался. Когда ты не пришла, повернулся и спросил, где ты. Я сказала, что заболела.

— И все? — хмыкнула я.

— И все, — Криська пожала плечами и начала рассказывать, как Кеший пытался на уроке фотографировать Марго на телефон, а та его спалила.

Странно, но эта новость, про Мирского, ожидаемого раздражения у меня не вызвала. Даже… вроде, приятно стало? Я прислушивалась к себе, пытаясь разобраться, что чувствую, но так и не поняла. А вот Криську было жаль. Оставалось лишь надеяться, что через три месяца все закончится. Поступит, дай бог, в институт, встретит, может быть, кого-то еще.

О разговоре с Марго мать не сказала ни слова, а спрашивать я не хотела. Как говорят, не тронь лихо, пока спит тихо. Правда, в тот вечер я слышала, как они с Виталиком ругались, хотя вряд ли по этому поводу. Я все так же закрывалась на задвижку, но выходить из комнаты все равно приходилось. Каждый раз прислушивалась, сначала выглядывала, чтобы не столкнуться с ним случайно. Однако, к моему большому удивлению и радости, за эти дни не увидела его ни разу — он почти безвылазно сидел в их комнате. Видимо, тоже прислушивался и выходил, только когда я была у себя.

Неужто получил от маменьки нагоняй? Может, даже пригрозила, что выгонит? Ну а что? Квартира ее, работает она. А этот паразит удобно устроился на всем готовом. Как червяк в яблоке.

Я никак не могла понять, что мать вообще в нем нашла. Ну да, смазливый, холеный, ухоженный — за ее счет. Но такой наглый, ленивый. Или, может, в постели так хорош? Они были ровесниками, обоим по сорок. Но Виталя выглядел от силы на тридцать пять, а мать наоборот — старше своего возраста.

Начались каникулы. Я все еще лежала в постели, принимала кучу лекарств, много спала. Когда просыпалась, просматривала пропущенное по учебе, но голова все еще была тяжелой, ничего в ней толком не оседало. К счастью, мы больше повторяли старое и готовились к экзаменам. По вечерам болтала в Контактике с Криськой и другими нашими девчонками.

«Видела фотки в нашей группе классной? — спросила как-то Криська. — Катя выложила старые, второй-третий класс. Прикольно. И мы с тобой тоже есть».

В группу я заходила редко. Вел ее Печерников, а его шуток-самосмеек мне хватало и в реале. Но фотки решила посмотреть. И к одной даже комментарий написала. А следующим вечером в личку вдруг упало сообщение от Мирского.

Чего⁈

Я тупо смотрела на синюю единичку рядом с ником Сева Мирский и все никак не могла открыть.

Сева! Ты бы еще Севочкой назвался. Как Лидка — Лидочка Агафонова.

Наконец все-таки кликнула, чтобы развернуть.

«Привет. Как ты?»

Всего три слова, но я перечитала их, наверно, раз пять.

Вспомнила, как он тогда на крыльце пытался извиниться. А еще как подхватил меня, когда чуть не упала. И как улыбался, глядя на кошку с котятами. И слова Криськи о том, что он спрашивал обо мне.

Я совсем спятила? Или мозг выкашляла? Это же Мирский! Мерзкий! От него только мерзостей всяких и ждать. Просто меня долго не было в школе, вот ему и стало скучно. Не до кого доебываться. И как только нашел? Наверно, через группу, где я так неосторожно отметилась.

Я уже хотела закинуть его в черный список. Или сначала послать ко всем матерям, а потом закинуть. И даже начала уже писать, к каким именно матерям ему отправиться, но почему-то стерла все и набила всего одно слово.

«Привет».

И следом:

«Еще болею. Но уже лучше».

Отправила и тут же треснула себя по лбу.

Вот дура-то! Зачем⁈

«Поправляйся, Маша».

Маша⁈

А это точно Мирский?

Он всегда звал меня или по фамилии, или Маней, прекрасно зная, что мне это не нравится. Хотя нет, тогда, на крыльце, тоже сказал «Маш». Но я такая злая была, что даже внимания не обратила.

Мне вдруг показалось, что держала в руках палку, а она взяла и сломалась. И стою я перед ним — абсолютно беззащитная. Безоружная. Обезоруженная.

«Спасибо» далось нелегко. Как будто каждая буква была бетонным блоком. «После каникул приду» уже легче. А смайлик словно сам собой добавился. И я поймала себя на том, что… жду ответа?

Рили⁈

Но он больше ничего не написал. Ни в этот вечер, ни потом. И нет, теперь я точно не ждала, но не могла избавиться от странного привкуса досады, смешанной с разочарованием. И зачем-то полезла на его страницу.

Там не было ничего интересного. В основном музыка, фотки навороченных тачек, немного селфи — с ужасно самодовольным видом. Несколько кадров в тренажерке и с какими-то взрослыми парнями.

В общем, совсем ничего интересного.

Правда-правда! Совсем-совсем!

Сева

В последний день каникул я пошел в парикмахерскую. Раньше ходил в другую. Сначала вместе с отцом, потом, когда они с матерью развелись, уже сам. Скучный мастер по имени Геннадий скучно стриг меня «под мальчика». Так он это называл. Спасибо, что не под девочку. Какая-то среднепаршивая короткая стрижка. Потом я пытался ее как-то опознать по картинкам в интернете, но не смог.

Года полтора назад мне это надоело. Примерно в то время, когда после занятий в тренажерке стал более-менее смахивать на человека. Захотелось чего-то поинтереснее. Недалеко от дома открылась новая парикмахерская с заманчивой вывеской «Барбершоп!» и фотками стильных мужиков в витрине. Набравшись то ли храбрости, то ли наглости, я с опаской заглянул туда. Внутри мужчина и две девушки скучали без клиентов.

— Заходи, парень! — махнула рукой одна из них, совсем молоденькая. — Тебя подстричь?

Я сел в кресло, и через пятнадцать минут мой порядком обросший «мальчик» превратился в нечто взрослое и интересное. Как на фотках в журналах.

— Нравится? — улыбнулась она, глядя на мою обалдевшую физию.

— Ага, — кивнул я. — Круто!

— Заходи еще.

С тех пор я приходил туда примерно раз в месяц. С парикмахершей Светкой мы подружились, она даже немного строила мне глазки и прижималась в процессе грудью, но я прекрасно понимал, что это ничего не значит. Светка была замужем за Федором, барбером, или, как он сам себя называл, бородистом. Его услуги мне пока были без надобности. Какая-то светлая щетинка росла, но не настолько, чтобы начинать бриться.

— Чего-то давно тебя не было, Севка, — Светка укутала меня накидкой. — Оброс, как мартышка. Слушай, а давай я из тебя Бибера сделаю? Твой типаж.

— Кого? — не понял я.