Татьяна Рябинина – Развод и прочие пакости (страница 8)

Задала тон, его поймали. Поехали!

Обычная рутина: проработка еще недостаточно разыгранных произведений, шлифовка рабочих, повторение подзабытых. Если бы не жесткий график использования зала, Антон держал бы нас часов по восемь, раскладывая каждый пассаж по молекулам.

Фишка в том, что для музыкантов симфонических оркестров нет четких нормативов рабочего времени. Единственный существующий документ еще советской эпохи устанавливал единую норму – не более сорока рабочих часов в неделю, куда входили концерты и репетиции, без учета самостоятельных занятий дома. Но это для оркестров с бюджетным финансированием, а дикие дивизии, вроде нас, живущие с выступлений, в плане рабочего времени полностью зависели от дирижера. К счастью, больше трех часов в день репетировать нам не давали. Одна я могла играть хоть десять часов, хоть пятнадцать, но оркестр – другое дело, это физически нелегко. Поэтому репетиции редко длятся более четырех часов с небольшим перерывом.

Когда мы закончили, наступило то, чего я ждала не без внутренней дрожи.

- Концертмейстеры, идем в малый зал, - сказал Антон, глядя мимо меня.

Глава 12

Такие собрания были рутиной. Своего рода текущая планерка руководителей подразделений. В большом оркестре может быть до ста музыкантов плюс приглашенные, если нужен какой-то нетипичный инструмент. Нас было поменьше – всего восемьдесят шесть. Четыре большие группы: струнные, духовые, деревянные духовые и ударные. А в них свои инструментальные подгруппы, и у каждой свой начальник. Даже если музыкант всего один. Так единственная арфистка Марина была концертмейстером сама себе.

Сборы такие у нас были еженедельно, чаще по организационным вопросам, но обсуждения нового репертуара всегда стояли особняком. Демократии Антон не терпел.

Только железная автократия, говорил он. Чуть дашь слабину – и сразу будет Гаврилыч.

Репертуар отбирали мы вдвоем. Дирижер дирижером, а все-таки в оркестре главные – скрипки. Антон изначально был флейтистом и некоторых тонкостей не то чтобы не знал, просто не чувствовал. Поэтому к моему мнению всегда прислушивался. Отбирали с запасом – на тот случай, если что-то не пойдет. Иногда какая-то вещь просто не ложится на инструменты. Вроде все всё играют чисто, но нет чего-то такого, что цепляет слушателя. Драйва нет. Или настроения. А еще бывает, что какая-то группа не тянет технически. Это у нас, правда, случалось редко, все-таки собрались профи высокого класса.

В общем, обсуждение репертуара только называлось обсуждением. На самом деле концертмейстеры получали стопку партитур и бегло их проглядывали. Иногда кто-то говорил: нет, это не пойдет. Если аргументы Антона убеждали, это произведение откладывали. Но чаще он просто морщил нос и притворялся глухим. Далее концертмейстеры должны были обеспечить нотами свои группы: по одному экземпляру на пюпитр для репетиции и каждому музыканту для домашней работы.

Я пролистала партитуры машинально, поскольку и так знала, что там. И насторожилась: чего-то не хватало. Просмотрела еще раз – точно! Не было именно того, что я давно мечтала сыграть. Не один год уговаривала Антона, потому что он не слишком жаловал современных композиторов. Уломала наконец - и вот пожалуйста.

Ну что ж, Антон Валерьевич, и почему я не удивлена?

Но все-таки уточнила. Чтобы не сдаваться без боя.

- Антон, где Дембский?

Любовь к польским композиторам и полонезам в частности мне досталась от Деда. «Гусарский полонез» Кшесимира Дембского – я была им буквально больна, причем давно и хронически. До слез.

- Дембского играть не будем, - с железобетонным выражением ответил Антон, внимательно изучая что-то в партитуре.

- Почему?

- Потому что я так сказал. Художественный руководитель я и решения по репертуару принимаю тоже я.

Вторая фраза была излишней. Хватило бы и первой. Все смотрели на меня, и оказалось, что держать лицо сейчас сложнее, чем тогда, в Гонконге. Это была публичная пощечина. Что бы я ни сказала, как бы ни отреагировала, все равно уже ее получила. Отомстил хоть и мелко, но козырно. Спорить, ругаться – бесполезно. Только еще глубже себя закапывать. Поэтому молча пожала плечами, мысленно желая Антону такого, что вселенная наверняка удивилась.

Позицию свою он обозначил предельно четко. Увольнять меня слишком хлопотно, да и зачем? Технически замена нашлась бы – например, тот же Виталик, прекрасный скрипач, с хорошим стажем. Но… играя в оркестре, большинству музыкантов приходится давить в себе солистов. Учимся-то мы в первую очередь сольной игре, воспринимая оркестр своего рода повинностью. Так и говорят: мол, концертирующие солисты – это каста небожителей. А я изначально была именно оркестранткой, с музыкальной школы. Даже когда играла соло. К тому же концертмейстер – это еще и администратор, и педагог для взрослых деток, уверенных, что они звезды и сами знают, как надо. В общем, тот еще гемор.

По итогу, увольнять меня Антону было невыгодно. Все равно что стрелять оркестру пусть не в голову, но в ногу точно. А зная, что сама я не уйду, он просто будет отравлять мне жизнь всякими мелкими пакостями. Перманентно.

У бронтозавра, Антоша, шкура мощная, я перетерплю. Это сейчас ты застал меня врасплох, а дальше я уже буду готова к тому, что каждую минуту от тебя нужно ждать какой-нибудь гадости. Может быть, так даже и лучше. Давай, жги. Чем больнее мне будет сейчас, тем быстрее все выгорит.

Собрание закончилось. Уже завтра после репетиции меня ждало занятие с группой. Общая читка – то, что большинство музыкантов не любят. Но тут я была непреклонна: никаких «посмотрю дома». Разбираем все вместе, а потом уже работайте сами хоть до посинения. И только когда все группы по отдельности прогнали свои партии, начиналась общая работа. В каких-то оркестрах схема могла быть и другой, но у нас – только так.

Выйдя из здания с футляром и пакетом нот, я свирепо чертыхнулась. Опять забыла, что надо вызвать такси. Достала телефон, и, разумеется, свободных машин поблизости не оказалось. Десять минут – «комфорт» за конские деньги. И ничего не поделаешь, придется.

- Подвезти?

Громов, ты что, теперь везде? Если специально меня караулишь, то не стоит. Тем более ты не один.

- А ты чего до сих пор здесь?

- Насчет сборника договаривался, - поправив на спине футляр, он достал из кармана ключи от машины.

Наших часто приглашали для выступления куда-то на сторону. Антон не всегда разрешал, потому что обычно это означало как минимум пропущенные репетиции. Но приютившему нас Дому музыки отказывать было не с руки. Здесь постоянно проходили и сборные концерты, и сольные выступления.

Ломаться я не стала. Хочет – пусть везет. Но честно предупредила:

- Мне в жопу географии. На Полюстровский.

- Ну, это не самая страшная жопа, - возразил Громов. – Мне все равно в ту сторону, поехали.

Глава 13

Ехали молча. Для фона хватало «Европы-плюс» и унылого бубнежа Оксаны из навигатора. Я занималась тем, что жевала обиду и мысленно оплакивала «Гусарский полонез», начальные такты которого крутились в голове, перекрывая радиопопсу. Картинка за окном способствовала. Когда-то Дед получил от своего суперсекретного НИИ отличную двухкомнатную квартиру, но в одном из самых унылых и депрессивных районов. Конечно, я не променяла бы ее ни на что и ни за что, но каждый раз, переезжая через Неву, невольно испытывала точечный приступ тоски и мизантропии.

Однако на этот раз приступ был вовсе не точечным. И в какой-то момент мне явно не удалось справиться с лицом, потому что, остановившись на светофоре, Громов повернулся ко мне с четким вопросом. Я так и услышала: «Проблемы?» И ответила, хотя вслух этого не прозвучало:

- У меня сейчас одна проблема – Марков.

- Понимаю, - кивнул он. – Развод – это всегда погано. Независимо от причины. Как будто говна наешься.

- Знакомо?

- Плавали, знаем.

А кстати, развод же. Я собиралась после собрания сказать Антону, что подам заявление через Госуслуги. Чтобы подтвердил выбранную дату, когда получит сообщение. Но он так выбил меня, что обо все забыла.

Дико хотелось пожаловаться. Просто перло изнутри. Может, небо послало мне Громова именно для этого? В качестве плакательной жилетки?

- Дембского выкинул из репертуара, - сказала на грани всхлипа. – Из нового. Антон. А я так хотела сыграть. Давно просила, а он не хотел. Уломала. И вот теперь выбросил.

- Дембский? – Громов наморщил лоб. – Это что? То есть кто? Не слышал.

- Польский композитор. Современный. Сейчас найду.

Я порылась в плейлисте на телефоне и включила полонез.

- Мощно, - оценил он, дослушав до конца. – Роскошная вещь. И что, назло тебе выбросил?

- Ну а как еще понимать? «Играть не будем, - передразнила я Антона. – Я так сказал».

- Жаль. А ты можешь мне скинуть? Я сестре отправлю. Это же полонез, да?

- Да, - удивилась я. Он хоть и музыкант, но далеко не все музыканты могут по ритмическому рисунку определить танец. Точнее, мало кто может, если это не вальс или танго.

- Она ведет студию бальных танцев, - пояснил Громов. – Исторических. Я как-то с ней ездил в Краков на фестиваль. Не представляешь, насколько круто. И атмосферно. Как будто реальный бал в замке. У меня даже фотки остались. Черт, как же это называлось-то? А, ходзони зе свецон, как-то так, мне точно не произнести. Дословно пеший со свечой. В смысле полонез пеший. Их по-разному танцуют. Свадебный может быть и со свечами, и с факелами, и с кружками пива – хмелевый полонез.