Татьяна Рябинина – Развод и прочие пакости (страница 12)

Вот и сейчас пришлось играть то, что толком еще не проработал. Нигде мимо нот не налажал, но краем глаза видел, что Карташов иногда морщился. Ну да, кое-что звучало сыровато.

- Феликс, тут поработай, - сказал он тихо после «Интродукции» Элгара. – Пока не вывозишь.

Это было справедливо, но все равно обидно. Я всегда был самолюбивым перфекционистом, если поскрести. Ария частенько надо мной посмеивалась, когда я долбил одно и то же по сто раз. А Лика просто удивлялась, хотя редко слушала мою игру. К классике она была абсолютно равнодушна. Если я плотно занимался, или не приезжала, или уходила в другую комнату и надевала наушники. А на концерте побывала ровно один раз, когда меня пригласили в сборник Филармонии. Это надо было понимать как великую жертву.

На второй бис мы играли «Маленькую ночную серенаду» Моцарта с соло Ирины. Марков показал, что это последний номер. Обычно ориентировались на интенсивность аплодисментов, но не больше трех. В этот раз аплодировали средне. Финальный поклон, и тут дирижер традиционно должен пожать руку первой скрипке. Точнее, поцеловать, потому что дама. Рутина – но я буквально почувствовал ее напряжение.

Тогда, в Гонконге, Карташов и Лабудинский загораживали ее, сейчас мы сидели немного под другим углом, и я видел ее лицо – в профиль. И упрямо приподнятый подбородок, и натянутую улыбку.

Интересно, привыкнет ли она, справится ли? Или все-таки не выдержит и уйдет? Наверно, ей было бы легче, если бы ушла. Но я поймал себя на том, что не хочу этого.

Когда в Гонконге мы садились в самолет, она была для меня практически чужим человеком. Малознакомым. Да, я сочувствовал ей, но, наверно, так сочувствовал бы и кому-то другому. А в ходе дорожного разговора, который начался как-то сам по себе, Ирина раскрылась с неожиданной стороны. С каким теплом она говорила о своем прадедушке. А о скрипке! Лоренцо – как живое существо. Ну да, для меня виолончель тоже была живой, и я с ней иногда разговаривал, но имени ей не придумал. А еще мы говорили о детстве. Наши детские воспоминания, хоть и не общие, но все равно где-то соприкасались, переплетались, и это было приятно.

- Феликс, не подкинешь до Восстания? – попросил Карташов, когда мы переодевались после концерта.

Крюк был небольшим, я согласился.

- Послушай, - сказал он, едва мы выехали на Невский. – Я понимаю, не мое дело, но… зря ты это.

- Что зря? – не понял я.

- Маркова. Она, конечно, женщина красивая, и Антоша с ней очень нехорошо обошелся. Только…

- Володя, без обид, но это точно не твое дело, - отрезал я.

Какая-то гаденькая часть меня хотела узнать, что это за «только», однако я не пошел у нее на поводу. А вот Володя уже реально бесил. Он был старше меня на шесть лет, но вел себя как мудрый дедушка, поучающий внука-несмышленыша. Ну да, формально мой непосредственный начальник и голос за меня отдал на прослушивании. Я не собирался с ним ругаться, однако границы стоило уже обозначить.

- Окей, заткнулся, - Карташов поднял руки с растопыренными пальцами. – Только одно скажу и все, молчу. Шепотки про вас уже пошли, а Марков Иру просто так не отпустит. Я его знаю пятнадцать лет, в один год в оркестр пришли, еще когда он флейтистом был. Как профессионал он прекрасен. Как человек… ну ты сам понимаешь. Плюс себе на уме и злопамятный, как слон. Просто дружеский совет, будь поосторожнее.

- Хорошо, я понял.

К счастью, развивать тему дальше Карташов не стал, да и ехать было недалеко. Но настроение испортилось капитально.

Значит, шепотки пошли. И почему я не удивлен?

Совет быть поосторожнее, с одной стороны, был вполне разумным. С другой, здорово раздражал. Нет, я не собирался заводить никаких отношений с Ириной. Не то что идти, даже лежать в эту сторону не собирался. Но только потому, что это было не нужно мне самому, а не потому что так посоветовал мудрый дядя Володя.

Дома обнаружилась Лика и адский венгерский гуляш. Она обожала острое, я – нет. Но ей, походу, не было до этого никакого дела. Наверно, впервые я пожалел, что дал ей ключи. Уже не раз она заявлялась вот так – сюрпризом. Хотя сейчас я точно предпочел бы побыть в одиночестве.

- Лика, - попросил, уже предчувствуя ссору, - пожалуйста, не обижайся, но давай ты будешь меня предупреждать?

- Вот так… - прямо ледяным холодом повеяло. – Думаешь сделать любимому мужчине приятное, а ему это нафиг не надо. У него все по плану, по расписанию, по предварительному соглашению. Ну извини.

Развернувшись, как солдат на плаце, она ушла в прихожую. Наверно, надо было пойти за ней, остановить, попросить прощения. Хотя, собственно, за что?

Дверь оскорбленно хлопнула.

Прекрасно… Ну и денек сегодня.

Сдвинув гуляш на край плиты, я достал кастрюлю под пельмени. Сгорел сарай – гори и хата.

Глава 19

Я терпеть не мог опаздывать. И в этом, по мнению Арии, тоже была моя душность. Потому что она опаздывала всегда и везде. Не по наплевательству, а по полному отсутствию чувства времени. На работу, кстати, тоже, но там баг превратила в фичу. Танцоры переодевались и, чтобы не тратить время, без нее начинали разминку. Ну а я всегда выходил из дома заранее. Иногда так встревал в пробки, что еле-еле успевал. Но чаще приезжал раньше всех.

Вот и сейчас вошел в репетиционный зал, когда там еще никого не было, только альтистка Лена Вишневская, ответственная за нотный шкаф, раскладывала партитуры.

- Привет, - кивнула она и поставила пачку на пюпитр.

Сверху оказался все тот же злосчастный Элгар. Подстроив виолончель, я открыл ноты и начал проигрывать то место, которое никак мне не давалось. Почему-то с этим композитором у меня не складывалось. Романтик, легкий, воздушный, а из-под смычка ползла какая-то глина.

- Ты тут слишком давишь, поэтому четвертные передерживаешь. Звук получается смазанный, жирный.

Оборвав пассаж, я повернулся к двери. Ирина стояла на пороге, и, похоже, слушала уже давно. А я и не заметил.

- Давай вместе попробуем.

Подойдя к своему пюпитру, она достала скрипку, открыла ноты и быстро проиграла коварный кусок. Виолончельный пассаж в скрипичном исполнении звучал странно и непривычно, но я понял, что она имела в виду. Мы сыграли его вместе, сначала в унисон, потом каждый свою партию.

- Ириш, ты решила и мою группу себе под крыло взять? Привет.

- Привет, Володь, - улыбнулась она и положила скрипку в футляр. – Нет, мне и своей хватает. Просто показала кое-что. Универсальное.

- Спасибо, - спохватился я.

- Да не за что. Пойду кофейку перехвачу, пока время есть.

Ирина вышла, а Карташов посмотрел на меня выразительно. Мол, я тебя предупредил, но если не понял – что ж… вольному воля.

- Ну-ка сыграй.

Я проиграл пассаж, стараясь, чтобы четвертушки звучали максимально легко, и он кивнул:

- Вот, намного лучше. Элгар вообще коварный. Вроде, несложно, но такой… прямо на цыпочках надо играть, едва касаясь.

Наконец собрались все, началась репетиция – своим чередом. Что-то проигрывали по одному разу, что-то по два, по три. После перерыва добрались до новинки, которую уже разбирали в группах. Теперь первый раз предстояло сводить вместе. Это был знаменитый «Юпитер» - сорок первая симфония Моцарта, самое сложное его произведение. Именно по причине сложности ультра-си исполняли «Юпитера» нечасто, даже известные оркестры. То, что Марков замахнулся на него, само по себе было маркером амбициозности.

Шло тяжело. Останавливались, проигрывали куски отдельно по партиям, снова сводили. Марков злился, корчил рожи, нервно размахивал палочкой, а когда в начале третьей части первые скрипки вступили вразнобой, вдруг вызверился на Ирину:

- Ира, не спи, пожалуйста! О чем ты вообще думаешь? Или о ком?

- Чья бы корова мычала, - заметила она себе под нос, но в наступившей тишине услышали все. Наверно, даже ударники сзади.

- Мы будем здесь отношения выяснять? – сощурился Марков.

- Ну так ты же начал, не я, - спокойно ответила Ирина.

- Ты думаешь, если прима, значит, тебе все можно?

- Я думаю, Антон Валерьевич, что вы прекрасно знаете: я из оркестра не уйду. А значит, можно для собственного удовольствия отравлять мне жизнь. Чтобы не казалась медом. Например, вот такими вот придирками. Ну и на здоровье. Я просто не буду вас слушать. Если что-то по делу – да. А так… да хоть на клочки порвитесь.

Браво, Ира, браво!

Я не удержался и пару раз легонько стукнул смычком по пюпитру. У музыкантов, как и у водителей, есть свои тайные знаки.

- Сдурел? – прошипел Карташов. – Охота тебе нарываться?

Уловили, конечно, не все. Но те, кому надо, как раз заметили. Марков, например. И Ирина. Я видел, как она улыбнулась самым краешком губ. В мою сторону. А вот губы Маркова превратились в минус.

- Продолжим, - сказал он ледяным тоном. – Виолончели, будьте добры не отвлекаться.

Явно в мой огород. Ну и ладно.

Странным образом настроение вдруг подпрыгнуло. Играл и никак не мог спрятать ухмылку. Буквально у Маркова под самым носом.

Сегодня у нас был редкий день: утренняя репетиция в воскресенье, но зато без концерта вечером. Три часа общая и час в группе. В начале второго уже закончили – свободные полдня и вечер. Выйдя на улицу, потянулся за телефоном позвонить Лике, но вспомнил, что мы вроде как в ссоре. Или нет? С ней я никогда ни в чем не мог быть уверен. Может, все-таки набрать? Вчера вовсе не собирался с ней ругаться, хотя сюрприз с гуляшом и выбесил.