Татьяна Рябинина – Коник-остров. Тысяча дней после развода (страница 38)
— Утопил, Надюша, — сокрушенно вздохнул я, когда она вышла на берег. — Наскочили на луду, чуть западнее, перевернулись. Позавчера еще. Надо будет поднимать.
— За свой счет, Иван Федорыч, за свой счет. Хорошо хоть барышню не угробил. Ладно, все, разберемся. Костер гасите и на борт. Я визитке сообщу, чтобы тут в порядок привели и дров закинули. Саша, все нормально? Живая, здоровая?
— Да, спасибо, — закивала та.
— За что спасибо-то? — фыркнула Надя.
— Что нашли нас.
— А, говно вопрос.
— Мы на пожарный облет надеялись, — сказал я, когда уже забрались на катер. — Костер палили постоянно.
— Фигня, — Надя махнула рукой. — Они сейчас летают как хотят и где хотят. Долго могли еще ждать. Скорее, из визитки приехали бы стоянку проверить. Через недельку. Или через две. А я позавчера вечером тебя по рации вызываю — узнать, когда Александра уезжает. Тишина, как в танке. Звоню на телефон — аналогично. На следующий день все то же самое. И это мне уже не нравится. Зову Сашка, тот говорит, что вы были, монаший припас забрали, а за своим что-то не едете. Зову Ильинский, Ермона говорит, да, были и сплыли. Тут уж мы все нервничать начали. Волна-то нехорошая была, с северов.
— До ночи колотились, — подхватил дед Ленька. — И в рацию, и в телефон. Утром Надюха грит: все, дед, поплыли к ним, посмотрим, что там. Вдруг в бане угорели. Пришли — вас нет, только пса одна бродит. И катера нет. И Сашок тоже грит, не было вас. Где искать? Хотели уже спасателей звать, с вертолетами. А Надя: погодь. И снова монахам: не говорили, как пойдут? Тамара: да вроде, мимо Коника. Ну мы сюда. А тут дымоган.
Я рассказывал, как плыли до берега, как костер разводили и рыбу ловили. Так, чисто бытовое. Саша помалкивала, глядя за борт.
Сегодня четверг. А в субботу она уедет. В крайнем случае, в воскресенье.
Вот и все…
Глава 27
— Не беспокойся, Саша, — приговаривала Надежда, когда мы выбирались на пристань, — в субботу утром приедем за тобой, отвезем в Кугу. А ты, Ванюша, бабос готовь, тоже поедешь, будешь с мужиками договариваться по катеру.
— Да знаю, Надя, — с досадой отмахнулся Иван. — Первый раз, что ли? Может, хоть чаю попьете?
— Не, поплывем. Пока ты там еще все раскочегаришь. Дедуне вон обед пора готовить, и так припозднимся сегодня. Ладно, не бери в голову. Дело обычное, озерное. Я в первый год тоже лайбу затопила, да еще на глубине. Ничего, достали.
А Лиса уже плясала вокруг нас, срываясь с лая на визг, и все никак не могла успокоиться.
— Журнал утонул. И пробы твои, — Иван присел на корточки и спрятался за нее, но голос звучал напряженно.
Мне тоже было не по себе. Как будто отмотали пленку и вернулись на два дня назад, в тот момент, когда только собирались выезжать, сначала в Кугу, потом на Ильинский. Петля времени, в которую столько всего вместилось…
— Ничего, — я потрепала Лису по загривку. — Я все записи сразу в файлы переносила. А последние… да ладно, подгоню цифры. И так уже все ясно. Если не трудно, затопи баню, пожалуйста. Такое чувство, будто неделю не мылась. Хочу погреться и спать до вечера. А потом до утра. Завтра придется работать весь день, сколько получится.
— Хорошо, Саш, затоплю. Пока будешь мыться, что-нибудь приготовлю.
Я даже в комнату заходить не стала, сразу пошла в лабораторию. В первую очередь потому, что не хотелось лишний раз сталкиваться с Иваном. Это было как задевать без конца свежую ссадину. Нет, не свежую, а поджившую, но содранную. Закончить бы поскорее все дела и уехать. Отмотать пленку на этот раз вперед, в субботнее утро. Чтобы приехали Надя с дедушкой, отвезли в Кугу. Там со всеми попрощаюсь — и в Пудож с Сашей. Он же обещал, что подбросит. Потом автобус, потом поезд — и дома. Передохнуть немного, а там и отпуск. Две недели в Сочи. Солнце, море…
Вот только не радовали что-то мысли о Сочи.
Ладно, как-нибудь. Переживем.
Чтобы не терять времени и занять голову, я просматривала уже отстоявшиеся пробы и записывала результаты в таблицы. Потеря последних контрольных была, конечно, ощутимой, но не критичной. Дверь я закрывать не стала, слышала, как Иван принес в баню дрова из поленницы и возился там, а потом вдруг все стихло. Даже как-то страшно стало — он вообще живой?
Подошла на цыпочках к двери, выглянула, так же тихо подкралась к предбаннику.
Иван стоял и смотрел на сваленные у печи дрова. Потом тряхнул головой, словно отгоняя какую-то мысль, и занялся растопкой. Я так же тихо отползла на исходные позиции.
Интересно, о чем он думал?
«И он знает не все, и ты тоже», — сказал отец Рафаил. Ну вот мы и узнали… все. И что, теперь легче? С одной стороны, да, потому что стало понятно и прозрачно. С другой…
Больно, так больно… Только боль уже не острая, а тягучая, ноющая, неотвязная, как вопрос: что же мы наделали?.. Как подростки… старались уколоть друг друга побольнее, заставить ревновать. А надо было просто поговорить обо всем — то, чего мы никогда не умели. Вчера вот смогли. А толку-то теперь?
Ничего, переживем. Стиснем кулаки, стиснем зубы, искусаем губы в кровь — но переживем. Может быть, наконец повзрослеем и поумнеем. Жаль только, что нам — нам вместе — это уже никак не поможет. Потому что не будет больше никогда этого самого «вместе».
Смотри в таблицу, Саша, а то опять все графы перепутаешь, придется пересчитывать.
— Иди мойся.
Я вздрогнула и подняла голову. Иван стоял на пороге, и его лицо напоминало посмертную гипсовую маску. Даже не заметила, как время прошло, так зарылась в цифры.
— Там веник березовый сырой. И еще я можжевеловый запарил, если хочешь.
— Спасибо, Вань.
— Ладно, пошел обед готовить.
Можжевеловый веник — это из разряда мазохизма. Тело горело, снаружи и изнутри. И вспомнилось, как пробило желанием во второй вечер, когда мылась. И тут же всплыло то, что было на острове. Да так горячо, жарко…
И это тоже станет фантомной болью, еще какой! Потому что ни с кем и никогда не будет так же. Даже ничего похожего не будет.
Напарилась, вытерлась, оделась. Вышла — на столе миска с вареной картошкой, огурцы и сковорода с яичницей.
— Извини, на скорую руку больше ничего не было. Мы ж продукты не забрали. Хотел тушенку открыть, но вспомнил…
— Все нормально. Спасибо, Вань, — я села за стол, хотя еще недавно взяла бы тарелку и ушла в лабу.
Сидели, ели, о чем-то даже разговаривали — нейтральном. Я спрашивала, как он попал в Петрозаводск, потом на озеро, Иван рассказывал. Мирно, спокойно. А внутри — как натянутая струна. Я словно таймер поставила и запустила обратный отсчет до отъезда. Продержаться сегодня, завтра и в субботу утром. И попрощаться.
— Ложись, Саш, я уберу, — сказал Иван, когда мы закончили.
Спорить не стала, только кивнула и ушла к себе. Легла, укрылась одеялом. Все вокруг плыло и бултыхалось — так было каждый раз, когда катались целый день по озеру. Как будто все еще качало на волнах. Мысли начали путаться, мешаться с обрывками подступающих снов, и последней связной стало: как жаль…
Проснулась я, когда в комнате было уже совсем темно. И не только из-за куста. Выглянула — никого. На плитке кастрюля — гречневая каша, еще теплая. Лиса подняла голову с половика и тут же уронила обратно.
Я вышла на крыльцо и остановилась. Иван стоял на пристани, там, где я сидела каждый вечер и смотрела на озеро. Ветер стих, вода была гладкой, как стекло, оранжевая полоса заката перетекала с неба в воду. И тишина — как купол над всем. Да, это север — и здесь все особенное.
«Такой красоты и тишины нигде больше нет», — сказала мать Ермона. И так же тихо вдруг стало у меня на душе.***
Всю пятницу я работала, не отрывая попы от стула. Цифры, цифры, цифры. Графики, таблицы, расчеты, описания…
Кому это все нужно?
По большому счету, никому.
Вот так уходишь во что-то с головой, ничего вокруг не замечая, а потом внезапно понимаешь: все это суета. Вот озеро под бездонно синим небом, а в нем, помимо рыб, жуков, червей и прочих тварей, живут крошечные одноклеточные водоросли, которые вместе со своими собратьями обеспечивают львиную долю кислорода на планете — а вовсе не леса, как можно подумать! И жизнь у этих безмозглых порою такая бурная и насыщенная, что некоторые много-многоклеточные позавидуют. Те самые многоклеточные, которые за ними наблюдают, описывают и получают за это деньги. И нет одноклеточным до многоклеточных никакого дела. А над всем этим строгое безмолвие, словно льющееся из глубин вселенной.
Разумеется, все эти мои мысли вовсе не означали, что я вернусь домой, напишу заявление об увольнении и уеду куда-нибудь в тайгу размышлять над тайнами бытия. Нет. Выйду из отпуска, плотно сяду за диссер, после Нового года, возможно, стану доктором биологических наук.
Но что-то во мне за эти четыре недели, определенно, поменялось. И особенно за последние четыре дня.
Вечером, когда я уже все закончила и собирала вещи, Иван что-то приготовил и позвал меня.
Прощальный ужин? Ну пусть так.
— Саш, ты… сможешь меня простить? — спросил он, глядя в тарелку.
— Уже простила, — я дотронулась до его руки, но тут же отдернула. — И, знаешь, даже не потому, что не осталось ничего неясного. Хотя и поэтому тоже. Но я и до острова все время думала, вспоминала. Каждый день. Когда мы ездили по озеру. Когда работала. Ну и на острове, конечно. Мы оба виноваты. И ты меня тоже прости, ладно?