Татьяна Рябинина – Долгая дорога к тебе (страница 2)
Хотя моей подружке повезло еще меньше. Родаки выпендрились и назвали ее Акулиной. Дома она Куля, в школе — Акула или Кулёк. Впрочем, из-за этого нисколько не парится, я ей даже завидую. Но у них вся семейка с прибабахом. Пятеро детей — Харитон, Елисей, Матрона, Акулина и только самая младшая — Светочка. То ли фантазия иссякла, то ли пожалели. Отец носит хаер, стянутый в хвост и заплетает бороду в косу, весь набитый с головы до пят. Мать, наоборот, стриженная ежиком и с пирсингом в носу. Сама Кулька красит волосы в синий цвет и щеголяет в балахонах до пят. Картина маслом!
Сижу на скамейке во дворе, жду ее. Поедем в клубешник праздновать — хотя было бы что! Сегодня мне стукнуло семнадцать. Кульке уже восемнадцать, она в третьем классе болела и осталась на второй год. Я сомневалась, пропустят ли меня, но Кулька сказала, что стащит Матрешкин паспорт. Та на год старше, и они похожи. Свой отдаст мне. Мол, если проверят, особо вглядываться в фотки не станут.
Ну посмотрим. Не пустят так не пустят. Мне вообще не особо хочется. Настроение — днище. С утра полаялась с матерью, потом бабуля по телефону доела мозг. Всем от меня что-то нужно, всем я что-то должна. А главное — все знают, как мне надо жить.
«Даня, ты отцу позвонила?»
«С какой радости?»
«У него день рождения сегодня».
«А ничего, что у меня тоже? Может, лучше он мне позвонил бы?»
И понеслось…
Господи, вы развелись три года назад, так какого черта? Ну да, он не перестал от этого быть моим отцом, но ты-то что за него топишь? Он от тебя ушел. Не к какой-то другой бабе, а просто собрался и ушел, заявив, что больше так не может. Что его все достало. А ты проглотила — как терпила последняя. Уж не знаю, чем ты так перед ним провинилась, но пора бы уже жить дальше.
Я всегда знала, что у них не все хорошо. У той же Кульки в ее рёхнутой семейке тепло и уютно, поэтому я люблю у них бывать. А у нас всегда было как-то… холодно, что ли? Мать с вечно растерянным взглядом, отец, вечно всем недовольный. Они не ссорились, не ругались, но чуть что — замолкали и расходились каждый в свой угол. И молчать могли целыми днями, а то и неделями.
Я чувствовала себя щенком, выброшенным на мороз. Ходила и заглядывала им в глаза. А как подросла, стала убегать к бабушке Ире, папиной маме, благо та живет в соседнем дворе. Мамину маму, бабушку Нину, я почти не помню, она умерла, когда мне исполнилось четыре года. Дедушек и не было никогда. То есть были, конечно, когда-то, но я ни одного не видела.
Может быть, родители просто не ругались при мне? Одну ссору, достаточно громкую, я все же застала случайно. Они не знали, что я их слышу. Мне было тогда лет двенадцать, я вернулась с прогулки, а они так увлеклись, что не услышали, как открылась дверь.
«Я всегда знал, что он тебе нравился больше! — орал папа. — И на хера мне упала твоя жалость?»
«А тебе очень нравилось внушать мне, что я виновата!» — со слезами ответила мама.
Тут они сообразили, что в квартире не одни, и замолчали. Но я эти слова запомнила. А потом пристала к бабушке Ире. Уж больно интересно было, кто этот «он», который нравился маме больше, чем папа.
Бабушка замерла на секунду, потом ответила, что ни о чем таком не знает, но я поняла: врет. Знает, но не хочет говорить. Так я ей и сказала.
«Не обо всем нужно вспоминать, Даня, — вздохнула она. — Может, и было что-то когда-то давно. Какая теперь разница?»
Я уже тогда была дотошной и въедливой. Если хотела что-то узнать, не сдавалась, не отступала. Но тут словно лбом в закрытую дверь уперлась. Бабушка так ничего и не сказала.
Родители дружили с детства — об этом мне рассказывали. Ходили в один детский сад, потом учились в одном классе. Поженились в двадцать лет. Даже не по залету, я родилась через год. Мама окончила ФИНЭК, работала сначала обычным бухгалтером в турфирме, потом главным. Отец после журфака университета пришел на телевидение, начал с корреспондента, дорос до исполнительного продюсера новостных программ.
По случайным обмолвкам я поняла, что в школе он серьезно занимался спортом — играл в хоккей в молодежке СКА и даже за молодежную сборную. Но после какой-то травмы ему пришлось с этим завязать. И через двадцать лет заметно прихрамывает, а в сырую погоду ноги болят так сильно, что приходится колоть обезболивающее. Но говорить о своем спортивном прошлом не любит и все мои попытки расспросить резко обрывает.
Кулька, как всегда возится, но я не хочу подниматься, иначе застрянем надолго. В кармане оживает телефон. Отец — легок на помине!
— Данечка, с днем рождения!
— Спасибо, пап, и тебя тоже.
— Всего самого хорошего, дорогая. Счастья, много-много. Я там тебе на карту скинул немножко. Купи себе что-нибудь.
— Спасибо, пап. У тебя там гости?
— Да, — отвечает, пробиваясь сквозь шум и голоса. — Отмечаем. И тебе хорошо отпраздновать.
Вот так. Ничего нового. Если бы он предложил приехать и присоединиться, я бы, конечно, отказалась. Но он не предложил. Потому что это его день рождения, а я так… приложение к нему. Подарочек.
Открыв банковскую прилогу, любуюсь упавшим на карту «немножко». Щедро! Можно погулять, ни в чем себе не отказывая. Ну хоть какой-то плюс в этот сраный день.
Глава 2
Глава 2
Дарья
Я остановилась у окна, глядя, как Даня идет через двор. Маленькая, щупленькая, в широченных штанах, капюшон худи надвинут на лоб. Идет, сутулится, руки в карманах, голова опущена. Как будто хочет спрятаться от посторонних взглядов.
Сегодня ей исполнилось семнадцать. Еще год — и все, самостоятельная жизнь. А она даже институт не выбрала. Да что там институт, вообще не представляет, чем будет заниматься. Ни один предмет ее не интересует, по всем ровные четверки. Девчонка неглупая, память отличная, а вот плывет по течению и даже плавниками не шевелит.
С утра мы с ней поцапались. Поздравила ее с днем рождения, подарок отдала: умную колонку, которую она давно хотела. Даня обрадовалась, тут же стала настраивать. И дернуло же меня спросить, не позвонила ли она отцу. Сразу ощетинилась, зашипела, как кошка. Ну, слово за слово… А потом еще и Ирина нарисовалась, тоже добавила.
Три года прошло, а Даня Ивану так и не простила нашего развода. Хоть мы ей и сказали, что это наше общее решение, она поняла все правильно — что отец ушел. Приезжал, звонил ей, но это всегда была его инициатива. Я видела, что Даня просто терпит, сама на контакт не идет. Поэтому предложение позвонить ему в их общий день рождения она приняла в штыки. Я должна была это предвидеть. А еще должна была сразу же притормозить. Но не смогла, завелась тоже.
Ну ладно ей семнадцать, а я-то что? В тридцать восемь пора уже соображать. И то, что проснулась в слезах, притащенных из горького утреннего сна, меня нисколько не оправдывало.
Да, сегодня не только Данькин день рождения, но и день рождения Ивана. А еще — ровно двадцать лет с того проклятого дня, когда он упал с балкона. Не случись этого, все сложилось бы иначе. Я винила себя.
Нет, меня приучили винить себя. Так вернее. И он сам, и одноклассники, и моя мать. И даже Ирина, хотя и утверждала обратное. Если бы Иван не выжил, не знаю, что со мной стало бы от такого давления. Спятила бы, наверно. А может, и еще чего похуже.
Тогда все было очень и очень плохо. Компрессионный перелом позвоночника, переломы обеих ног, разрывы внутренних органов. Десятичасовая операция, реанимация, неделя комы. Когда перевели в палату, мы с Ириной дежурили у него по очереди. Едва ему стало получше, начались вступительные экзамены.
Я вообще не хотела поступать, но мама с Ириной убедили, что это необходимо. Не готовилась совсем, ни одного учебника не открыла и все же каким-то чудом поступила в ФИНЭК. Видимо, была тогда мобилизована на борьбу, будто жила по законам военного времени. А вот когда началась учеба, а Иван вышел из больницы, сдулась, как шарик, из которого выпустили воздух. Вот так же плыла по течению, как Даня сейчас. День прошел — и ладно.
Иван восстанавливался долго. Реабилитация, санатории. Одна нога срослась неправильно, пришлось ломать. О хоккее вопрос не стоял. Ходить бы нормально. И это для него стало, наверно, главной драмой. Ведь карьера светила очень даже неплохая, раз приглашали в молодежную сборную страны.
Другой бы, наверно, сломался, но он выкарабкался. Как говорил позже, только потому, что я была рядом. А я… мне было тяжело. Но и уйти не могла. Может быть, как раз я-то и сломалась под этим грузом вины и ответственности.
Через год Иван поступил на журфак, а еще через полгода сделал мне предложение. Тогда я не могла понять — зачем? Мне только исполнилось двадцать, он был на четыре месяца младше. Он на первом курсе, я на втором. Куда торопиться? Так и сказала.
Конечно, усмехнулся Иван с горечью, зачем я тебе такой — хромой, без селезенки. Без перспектив. Найдешь получше.
Уже потом я поняла, что это была чистой воды манипуляция. И торопился он потому, что чувствовал: я могу ускользнуть. Но тогда приняла все за чистую монету. Обижалась на такие слова, плакала. Что с меня взять? Девчонка, измученная угрызениями совести.
Тогда на Тима завели уголовное дело — причинение тяжкого вреда здоровью по неосторожности. Исправительные работы или лишение свободы до трех лет. Он уверял, что и пальцем до Ивана не дотронулся, тот упал сам, прислонившись к хлипкому ограждению. Но кто его слушал?