Татьяна Русуберг – Возраст гусеницы (страница 20)

Я с усилием проглотил огромный кусок уже второго бигмака, помог ему на пути в желудок глотком колы и просипел:

– Ноа. Ты извини, я…

Она подтолкнула ко мне пачку чистых салфеток.

– Кетчуп вытри с бороды. И кончай уже извиняться, задолбал. Скажи лучше, что там у тебя стряслось.

Я так и замер с салфеткой у рта. Мария эта что, экстрасенс? Или у меня прямо на лбу написано? Хотя да, наверное, написано. Фиолетовым маркером.

– Ты про это? – Я ткнул пальцем в направлении шишки. – Это фигня. Просто тормознул резко и о руль приложился.

– Ага, – покивала Маша, качая дредами. – И в машине ты не ночевал. И гамбургер этот несчастный в себя запихиваешь не с голодухи, просто ты их очень любишь. А воняет от тебя из-за усиленного этого… – она повертела маленькой кистью, будто пыталась выудить из воздуха нужное слово, – потоотделения, так?

– Ты к чему клонишь? – набычился я.

Маша взяла с моего подноса наггетс, который в меня уже точно бы не влез, и макнула сначала в свой майонез, а потом в мой кетчуп.

– К тому, – она задумчиво откусила от наггетса, разглядывая меня так, что я снова почувствовал себя музейным экспонатом, – что не стоит отрицать очевидного. Ты домашний мальчик, на улице новичок, да и в городе тоже. Вероятно, с западного побережья, судя по выговору. Такие, как ты, не уходят из дома, чтобы приключений на жопу поискать. На торчка вроде не похож – кожа слишком чистая. Так что у тебя там случилось? Отчим абьюзит или одноклассники чморят? Поэтому ноги сделал?

Я бросил на стол скомканную салфетку, вскочил со стула и рванул по проходу между столиками. Зря это она про одноклассников сказала. И вообще…

– Ноа! – донеслось до меня сзади. – Постой! Да подожди ты!

Я торпедой влетел в кучку заходивших в «Макдоналдс» мужиков в рабочих комбинезонах. Наверное, вид у меня был такой дикий, что даже они шарахнулись в стороны. Зашагал широко обратно к «фольксвагену» на парковке.

– Ноа! – за спиной послышался торопливый стук каблучков.

«А вчера на ней кеды были», – какой-то частью сознания отметил я. Как она, интересно, вообще узнала, что я буду у бассейна сегодня утром? У нее что, правда какие-то способности?

– Да погоди же ты, черт! Вот никогда за парнями не бегала, не унижалась.

– А меня унижать, значит, можно, да?! – Я развернулся к ней лицом, и Маша налетела на меня, ткнувшись носом в грудь.

Я ошибся. Даже на каблуках ее макушка не доходила мне до подбородка.

– Да блин! – Она отскочила от меня, как теннисный мячик. – Я же не думала, что ты такой нежный! А что, угадала, да?

Я только зубами скрипнул. Снова повернулся к ней спиной, но она, как по волшебству, уже прыгала передо мной на своих каблуках, состроив мордочку кота из «Шрека».

– Ноа, ну стой! Я же помочь хотела. Вместо спасибо. Просто иногда у меня получается… – она откинула упавший на лицо пучок дредов, – типа через жопу.

– Я о помощи не просил, – процедил я сквозь зубы, хотя получилось не так жестко, как хотелось бы. – И благодарить меня не надо. Особенно… через то самое место.

Попытался обойти ее, но она оказалась шустрее. Вцепилась в рукав куртки.

– Поняла, поняла, ты гордый. Ну прости. Я дура, да? – И снова эти бровки белые домиком и глазищи, в которых синяя скорбь плещется. – Ты меня два раза, получается, выручил. Не могу же я сволочью быть. Не по совести это как-то.

У меня просто сил не хватило больше на нее злиться. Да и за что? В целом она все верно сказала. Я устало покачал головой.

– Да чем ты можешь помочь, Маша? У тебя, наверное, своих проблем…

Она сверкнула улыбкой и стукнула меня острым кулачком в грудь, на этот раз – совсем не больно.

– Мои проблемы я потом сосчитаю. Давай пока займемся твоими, Медведь.

Медведь? Это, по крайней мере, лучше, чем корова. Только я улыбнулся этой мысли, как у меня чудовищно и беспощадно скрутило живот.

5

– Закрой глаза и открой рот.

Мы сидели в сквере неподалеку от «Макдоналдса», у самого фьорда. Я сложился почти пополам, баюкая живот обеими руками. Маша курила странную толстую такую, коричневую сигарету. От ее терпкой вони меня мутило, но попросить ее затушить у меня не хватало ни сил, ни совести. Все-таки человек меня буквально на себе до скамейки дотащил. И даже не сказал ни разу: «Я же тебе говорила!»

– Это ведь не обычная сигарета, да? – выдавил я все-таки, покосившись на короткую сижку, которую Маша прятала в согнутой ковшиком ладони.

– Какой догадливый, – усмехнулась она и прибавила приказным тоном: – Эй, что я сказала? Сядь прямо.

– Да зачем? – прокряхтел я, настигнутый очередным спазмом.

– Надо.

Меня чуть отпустило. Я перевел дыхание и сел прямее, по-прежнему держась за живот.

– Хороший мальчик, – улыбнулась Маша почти ласково. – Теперь закрой глазки и открой рот.

Я уже собирался снова спросить: «Зачем?» – но передумал. Неужели я девчонки боюсь? Да еще девчонки, которая младше меня и может поместиться в багажник, не сгибая ног? Я зажмурился от стыда. Да что я за извращенец такой? Сижу рядом с Машей и представляю ее в своем багажнике, даже в своем спальнике…

От неожиданного прикосновения к подбородку я вздрогнул.

– Не дергайся, – мягко сказала она, осторожно оттягивая мою челюсть книзу. – Сейчас тебе станет хорошо.

А потом она меня поцеловала. То есть я раньше думал, что целуются с закрытым ртом. А Маша накрыла мои открытые губы своими – всего на мгновение наверное, но я будто растворился в нем, завис в оранжевом пузыре вне времени и пространства.

Пузырь резко лопнул, заполнив рот сухим смолистым дымом с привкусом цитруса. Инстинктивно я вытаращил глаза и попытался выкашлять дым, но Маша ловко зажала мне рот. Дыхательные пути царапнуло, будто туда сунули туалетный ершик, но дым уже оказался в легких и пошел обратно носом.

Внезапно меня отпустили, и я зашелся в кашле, фыркая и плюясь. Даже про больной живот забыл.

– Ты что, не курил никогда? – посмеиваясь, спросила моя мучительница.

– Кху, кхе… Кх-нет! И не собирался! – удалось наконец выдавить мне. Я зло уставился на Машу слезящимися глазами. – Особенно такую дрянь!

Маша засмеялась, откинув голову назад, а потом посмотрела на меня с озорными искорками в глазах.

– Эта дрянь, – она продемонстрировала мне ладонь с прячущейся в ней сигаретой, – отлично расслабляет и обезболивает. Так что я тут, считай, лечу тебя за свой счет.

Я прислушался к ощущениям в животе.

– Что-то твое лечение не очень действует. И вообще, никто не просил…

– Так мы еще только начали, – улыбнулась Маша как-то хищно.

Я хотел запротестовать, но тут вспомнил, каким образом мерзкий дым попал мне в рот, и торопливо зажмурился.

– На этот раз закрывать глаза не обязательно, – промурлыкала Маша.

Я увидел, как она затягивается, а потом ее синие глазищи оказались прямо напротив моих. Через них плыли облака, как-то наискосок, и летели чайки. На этот раз мои губы раскрылись сами собой, и я вдохнул ее дыхание.

Минут пять спустя, когда косяк был докурен, я лежал на скамейке, согнув ноги в коленях и используя Машины бедра вместо подушки. Надо мной змеились по небу ее белые дреды, похожие на конденсационные следы от самолетов. Боль в животе ушла и сменилась состоянием, близким к эйфории. Делать ничего не хотелось. Хотелось просто… быть. Тело стало пустым и легким, как вата. Я держался руками за скамейку, потому что боялся, что ветер подхватит меня и я улечу. Хотя – какая разница, если Маша улетит вместе со мной.

– Маша, а можно вопрос?

– Валяй.

– А как ты узнала, что я утром буду ждать тебя у бассейна? Может, ты дунула и тебя просветлило?

Маша объяснила мне, что то, чем мы занимались, называется «дуть косяк». Я жадно впитывал новую лексику.

Она погладила меня по волосам, перебирая прядки, и я зажмурился от удовольствия.

– Давай я на этот вопрос потом отвечу. Мы же договорились, что сейчас ты рассказываешь о своих проблемах.

– А у меня уже нет проблем, – хихикнул я и пошевелил пальцами на ногах – просто чтобы убедиться, что они все еще у меня есть.

Маша вздохнула.

– Походу, переборщили чутка по первости. Ладно, тогда расскажи, как тебя занесло в Ольборг.

И я рассказал. Про маму, пинетки и фотографию. Про говорящего медведя. Про сестру и брата, которые антихристы. Про отца, который вроде бы умер, но не совсем. Про тролля в приходской администрации и редкую фамилию. Про Бернадоттир, вселившуюся в квартиру Эрика Планицера.