Татьяна Русуберг – Мое лицо первое (страница 16)
Сегодня состоялась презентация по инглишу. Кэт с Аней встали на дыбы, когда услышали, что рассказывать придется про какого-то рэпера. Но потом я уговорила их заглянуть в текст. Кэт сказала, что он очень удобно составлен: легко на части по периодам делить. Она возьмет детство Эминема, Аня – школьные годы, а я расскажу про его путь к славе. Я спросила, что достанется Дэвиду. На меня посмотрели как на идиотку. Какой смысл давать кусок презентации человеку, который все равно будет молчать?
И Дэвид молчал, из-за чего нам понизили общую оценку до семи баллов.[10]После урока девчонки выскочили из класса, довольные результатом, а я дождалась, когда помещение опустеет, и подошла к учительнице.
Бенте, нашу англичанку, можно было принять за негатив – это такая штука, с помощью которой делали фотографии в доцифровую эпоху. Черное на негативе становилось белым, а белое – черным. Вот и у Бенте кожа даже в ноябре была загорелая до черноты, а короткие волосы торчали острыми белоснежными прядками, как иголки у ежа.
Я подошла к столу, на котором англичанка складывала листочки с докладами в аккуратную стопку, и выдала:
– Я не согласна с вашей оценкой.
Бенте подняла на меня глаза. Угольно-черные брови чуть сдвинулись.
– С чем именно ты не согласна, Чили?
– Это Дэвид, – сказала я, и у меня не осталось пути назад. – Он сделал весь доклад. Собрал материал. Написал текст. Я знаю, сама его видела в библиотеке. А мы с девочками только прочитали написанное вслух. В смысле… – Я смешалась, не зная, как найти верные слова. – Ну, Дэвид бы и сам мог, если бы он… А мы ничего не сделали. Я считаю… – Я сжала кулаки и выдохнула: – Считаю, мы не заслужили этой семерки. А Дэвид сделал доклад на двенадцать. Он же не виноват, что… ну… – Я потупилась под пристальным взглядом учительницы и закончила совсем тихо: – Что он не говорит.
– Я знаю, – чуть помолчав, сказала Бенте.
Я вскинула на нее глаза.
– Знаете?! Но… как?
Нет, правда! Она же не могла вычислить Дэвида по почерку: все должны были написать доклады на компьютере и сдать в распечатанном виде. Потому Монстрик и занимался в библиотеке: наверное, у него дома не было принтера. Ну, или комп сломался.
Англичанка улыбнулась, в уголках ее глаз обозначились гусиные лапки.
– Я знаю своих учеников. Девочки не слушают рэп, верно? Во всяком случае не такие, как Кристина и Аня. К тому же ни одна из них не смогла бы написать по-английски «провальный альбом» или «застрелился из дробовика».
Из чистого упрямства я вздернула подбородок:
– А может, это написала я?
Улыбка учительницы стала еще шире:
– Ну тогда ты не стояла бы тут, не так ли?
Я закусила губу, мотнула головой:
– Но… не понимаю. Если вы знали, почему ничего не сделали?
Лицо Бенте стало серьезным, она вздохнула:
– А что я, по-твоему, должна была сделать, Чили? Поставить Дэвиду высшую оценку и заставить остальных переделать задание?
Я кивнула. Наконец-то! Именно к этому я и вела!
– Допустим, я бы так сделала. – Англичанка сложила руки на груди. Я заметила, что один из ее пальцев обмотан детским пластырем с микки-маусами. – Как думаешь, какие бы были последствия?
– Вряд ли мы с девчонками натянули бы на семь, – фыркнула я.
Бенте покачала головой:
– Я говорю о последствиях для Дэвида.
«Для Дэвида? – мысленно повторила я. – Блин. Об этом я как-то не подумала».
– Ну-у, – протянула я, размышляя, как бы сформулировать помягче, – парню бы это явно не прибавило популярности.
Учительница немного помолчала, испытующе глядя на меня, потом спросила:
– Чили, ты знаешь, почему Дэвид не разговаривает?
Я с сомнением предположила:
– У него что-то вроде аутизма?
– Не совсем. Хотя гиперлексию считают одним из симптомов аутизма.
– Гиперлексию? – переспросила я и подумала: «Это что, та самая загадочная болезнь на “г”, о которой говорила Кэт?»
– Да. – Англичанка потерла смешной пластырь на пальце. – Это значит, что у человека повышена способность к развитию навыков чтения и письма и в то же время понижена способность к устной речи. Довольно редкое явление. Его противоположность, дислексия, встречается гораздо чаще.
Про дислексию я знала. Ребят, у которых ее обнаруживали, обычно переводили в коррекционный класс. Некоторые их них едва могли написать собственное имя.
– Но если у Дэвида болезнь, – осторожно начала я, – почему он не учится в «К» классе? – Я предположила, что там, среди других «особенных», его бы так не травили. Наверное.
Бенте покачала головой:
– Это не болезнь, а нарушение развития. Родители Дэвида считают, что здесь ему будет лучше. В этом есть свой резон: для мальчика очень важно приобрести навыки социализации, важно стимулировать речь. В обычном классе таких возможностей больше, чем среди детей с поведенческими расстройствами или другими… кхм, сложностями. По крайней мере, так считают Винтермарки.
Я медленно кивнула, а учительница взглянула на часы, ахнула и подхватила стопку докладов.
– Надо же! Мы почти всю перемену проговорили. Знаешь, Чили, а ты первая, кто признался, что групповую работу выполнил Дэвид. – Она улыбнулась, блеснув белоснежными, под стать волосам, зубами. – Я рада, что у мальчика наконец появился друг.
Друг. Наверное, это какое-то особенное слово. Стоит один раз его произнести, даже не задумываясь, и оно возвращается к тебе снова и снова.
В школе Хольстеда четыре факультативных предмета: музыка, спорт, кулинария и ИЗО. Один из них обязательно выбрать на целый год. Я решила, пусть будет кулинария. Это только доказывает, какой я безнадежный оптимист.
Аня с Кэт ходят на ИЗО, зато на школьной кухне мне обеспечено общество Дэвида. Да, Монстрик, очевидно, любит готовить. Ну, или хочет стать поваром. Что бы еще могло сподвигнуть мальчишку раз в неделю находиться в компании кастрюль и девчонок, затянутых в нелепые фартуки? Все остальные парни из нашего класса ходят на спорт и музыку: в школе есть ударная установка и две электрогитары.
Сегодня нам задали приготовить чили кон карне. Это такое блюдо мексиканской кухни из говяжьего фарша и фасоли. Ну и, конечно, перца чили. Я вклеила на соседней странице рецепт, если что.
Конечно, как только учительница назвала блюдо дня, на кухне мигом разразилось бурное веселье. Ну, мы к такому уже привычные. Вяло отшучиваясь на подколы вроде: «А какую часть чили нам лучше покрошить?», я потихоньку наблюдала за Дэвидом. На кулинарии, в отличие от письменных групповых заданий, с Гольфистом в команде никто быть не хотел. Еще бы: от него ведь воняет! И вообще он грязнуля, и наверняка у него вши. Да еще неизвестно, чего недавно касались пальцы, которыми он тянется к нашим помидоркам. Чтобы он цапал своими клешнями продукты, которые мы потом отправляем в рот?! Да лучше мы сами отравимся, ко-ко-ко!
Мне стало так противно, что я готова была собственноручно затолкать в глотку этим курицам их помидоры! Но вместо этого просто подошла к Дэвиду и спросила:
– Хочешь быть в команде со мной?
Таких ошалелых глаз я давно не видела. Не знаю, у кого они оказались больше – у Монстрика или у девчонок. Не дожидаясь ответа, я подтолкнула к нему разделочную доску и шепотом спросила:
– Надеюсь, ты умеешь готовить?
Дэвид вспыхнул и ответил едва слышно:
– Теоретически.
Румянец на скулах ему очень шел.
– Я тоже. Теоретически. – Я вытащила из подставки самый большой нож и взвесила его на ладони. – Кажется, из нас получится прекрасная команда.
Монстрик бросил на меня быстрый взгляд из-под челки, осторожно взял с моей руки нож, а потом выбрал другой, поменьше и покороче.
– Для овощей, – робко пояснил он и прибавил, возвращая приглянувшийся мне тесак обратно в подставку: – Для мяса.
– Гениально. – Его познания действительно заслуживали восхищения. – Ты готовишь, я режу овощи.
Пока я крошила сладкий перец и чили, Монстрик обжаривал фарш. Он закатал обтрепанные рукава фланелевой рубашки, чтобы не мести ими по плите, и я с трудом сдержала улыбку: оба его запястья обвивали детские браслетики. Такие малышня обычно делает в детском саду, нанизывая цветные бусины на резинку. Наверное, их ему подарили близнецы. Очевидно, им нравилось заниматься творчеством: я насчитала пять браслетиков на левой руке и шесть на правой.
Внезапно розовые мишки и желтые звездочки расплылись перед глазами. Чертов лук! Вечно от него слезы в три ручья. Я яростно потерла глаза, потянулась за бумажным полотенцем и… замерла в ужасе. Глаза страшно жгло, кожа вокруг них горела, а слезы, хлынувшие Ниагарским водопадом, только усиливали жуткие ощущения. Казалось, мне в лицо плеснули кислоту.
– Я… ничего не вижу! – взвизгнула я, нелепо размахивая руками.
Что-то с грохотом полетело на пол; я вскрикнула, больно треснувшись коленом – вероятно, о ножку стола. Чья-то рука мягко обхватила меня за плечи, потянула вперед, наклонила. Звук льющейся воды заглушил обеспокоенные голоса вокруг. В глаза плеснула влага. Еще и еще. Кто-то уверенно, но осторожно обмывал мне лицо, и боль постепенно отступала. Мысли прояснились.
«Ну, конечно! – завертелось в голове. – Надо же быть такой идиоткой – сунуть в глаза пальцы, измазанные соком чили! Кажется, у меня теперь все шансы стать ходячим школьным анекдотом. Вот блин!»