Татьяна Пугачева – Горький мед (страница 2)

– Сколько? – сухо спросила она.

Громов назвал сумму. Этого хватило бы, чтобы закрыть долги и безбедно жить полгода.

– Плюс расходы на экспедицию. Я даю тебе проводника, машину и карт-бланш. Найди мне пасечника. Договорись. Привези образцы. Если мед настоящий – удвою гонорар.

Полина посмотрела в окно. За стеклом шумела мокрая, серая Москва. Ей вдруг нестерпимо захотелось вдохнуть другой воздух. Воздух, который не пахнет выхлопными газами, дорогими духами и ложью. Ей захотелось запаха кедра, дыма и диких трав.

Она вспомнила рассказы прадеда. Он говорил, что настоящий вкус всегда прячется там, где трудно пройти.

Прадед умер, когда Полине было всего тринадцать, но она помнила его отчетливо: сухие теплые руки и вечный запах тмина и старой бумаги, витавший вокруг него. Именно от него, старого Раевского, ей досталось это странное, порой мучительное наследство – абсолютное, почти звериное обоняние. В их роду это называли «вторым зрением». Дед мог, не глядя в окно, сказать, что сосед заварил липовый чай, а не черный, и учил маленькую Полю доверять носу больше, чем глазам. «Глаза видят маску, Полинка, – говорил он, смешно раздувая ноздри, – а нос чует душу». Теперь этот фамильный дар звал ее прочь из города…

– Алтай, значит, – произнесла она, чувствуя, как внутри просыпается знакомый азарт охотника. – Хорошо. Но если меня съест медведь, ты оплачиваешь похороны по высшему разряду. И никакого синтетического трюфеля на поминках.

Громов рассмеялся, и этот звук потонул в звоне бокалов. Сделка была заключена. Полина еще не знала, что вместо сладкого вкуса солнечного света ее ждет горечь, от которой не отмыться.

Но пока она чувствовала только одно: манящий запах дороги.

Глава 2. Чуйский тракт

Аэропорт Горно-Алтайска встретил Полину ударом в лицо. Но бил не ветер, и не яркое, почти хирургическое солнце. Бил воздух.

После спертой, переработанной кондиционерами атмосферы самолета, пахнущей разогретым пластиком, дешевым томатным соком и чужой тревогой, местный воздух казался слишком густым. Его хотелось не вдыхать, а откусывать. Он пах мокрой хвоей, остывающим асфальтом и чем-то древним, минеральным – словно кто-то растер в ладонях пыль с гранитных скал.

Полина замерла на нижней ступеньке трапа, позволяя толпе обтекать ее. Люди пахли по-разному. Туристы из Москвы несли на себе шлейф солнцезащитного крема с кокосовой отдушкой, влажных салфеток и стресса. Местные, встречающие у ворот, пахли иначе: дымом, нестираной овечьей шерстью и дешевым табаком. Это был честный запах. Запах людей, которые живут на земле, а не в бетонных коробках.

Полина поправила лямку своего рюкзака (итальянская кожа, слишком маркий бежевый цвет – первая ошибка, которую она осознала, едва ступив на трап) и надела темные очки.

На парковке ее ждали. Громов не обманул насчет транспорта, но понятие «машина» у них явно различалось. Полина ожидала увидеть черный тонированный внедорожник представительского класса. Вместо этого перед ней возвышался танк, не иначе!

Темно-зеленый Toyota Land Cruiser 80-й модели, покрытый слоем пыли, как боевыми шрамами, выглядел ровесником самой Полины. На переднем бампере была наварена лебедка, на крыше громоздился экспедиционный багажник, а колеса с агрессивным протектором доходили ей до бедра.

Возле капота, скрестив руки на груди, стоял мужчина.

– Вы – Арсений? – спросила Полина, подходя ближе.

Он медленно оторвал спину от машины и посмотрел на гостью. Ему было около сорока, может, чуть больше. Лицо, обветренное до цвета дубовой коры, прорезали глубокие морщины у глаз – метка человека, который привык смотреть на солнце и снег без очков. Одет он был в выцветшую штормовку и простые джинсы, заправленные в тяжелые ботинки.

– Он самый, – голос у него был сухой, без интонаций. – Громов сказал, вещей будет мало.

Он кивнул на ее чемодан на колесиках (вторая ошибка) и рюкзак.

– Я умею путешествовать налегке, – парировала Полина, чувствуя, как внутри закипает раздражение от его оценивающего взгляда. Она ненавидела, когда на нее смотрели как на бесполезную куклу. В мире высокой кухни ее боялись. Здесь же она была просто «городской фифой».

Арсений ничего не ответил. Он молча подхватил чемодан, закинул его в багажник с легкостью, с какой швыряют пустую коробку, и открыл перед ней пассажирскую дверь.

В салоне пахло не «елочкой» и не дорогим парфюмом. Пахло старой кожей, машинным маслом, крепким табаком (не сигаретным, а самосадным, горьким) и… полынью. Этот запах – горький, степной, тревожный – пропитал обивку сидений.

На приборной панели, покрытой царапинами, лежала стопка кассет – настоящих, пленочных, из девяностых. «Кино», «Алиса», какие-то сборники без названий. Полина провела пальцем по бардачку. Пыли не было. Машина была старой, но ухоженной, как любимое охотничье ружье.

– Долго ехать? – спросила Полина, когда двигатель зарычал, и машина, мягко качнувшись, выехала на трассу. Вибрация дизеля отдавалась в подошвах ботинок.

– До Чемала час с небольшим. А там как дорога ляжет. К Захару на пасеку асфальт не прокладывали.

Они выехали на Чуйский тракт. Полина много читала об этой дороге. «Входит в топ-10 красивейших дорог мира по версии National Geographic». Она думала, это рекламный трюк.

Однако, уже через двадцать минут поняла, что журнал поскромничал…

Дорога была идеальной серой лентой, которая вилась между гор, повторяя изгибы реки. Горы росли с каждым километром. Сначала это были зеленые холмы, мягкие, как спины спящих зверей. Потом появились скалы – острые, серые, поросшие темным лесом.

Но главным героем здесь была река. Катунь.

Полина опустила стекло, игнорируя шум ветра. Река внизу была нереального цвета – бирюза, разбавленная молоком. Холодная, стремительная, живая. Запах воды ворвался в салон, перебивая табак и полынь. Это был запах ледниковой свежести, мокрого известняка и ила. Запах чистоты такой абсолютной, что от него першило в горле.

– Остановите здесь, – внезапно попросила Полина.

Арсений нахмурился, но сбавил скорость и съехал на гравийную обочину возле стихийного базарчика. Деревянные прилавки, сколоченные из чего попало, ломились от банок с медом, пучков трав и копченой рыбы.

– Зачем? – буркнул он, глуша мотор. – Туристическая ловушка. Цены в три раза выше, качество – дрянь.

– Я хочу пить. И мне нужно откалибровать нос.

Она вышла из машины. Ноги слегка гудели. К ней тут же подбежала полная женщина в цветастом платке:

– Медок, красавица! Горный, таежный, разнотравье! Попробуй, чистое золото!

Полина подошла к прилавку. Десятки банок сияли на солнце всеми оттенками янтаря. Она взяла маленькую пластиковую ложечку, которую протягивала торговка, и зачерпнула густую массу из банки с надписью «Донниковый».

Полина не стала пробовать. Она поднесла ложку к носу и закрыла глаза.

– Ну как? – заискивающе спросила женщина. – Сладко?

– Сахарный сироп, уваренный с лимонной кислотой и ароматизатором «Ваниль», – спокойно произнесла Полина, открывая глаза. – Плюс немного крахмала для густоты. А вот в той банке, «Гречишном», вы переплавили старый прошлогодний мед, добавив жженый сахар для цвета. Это не мед. Это кондитерское изделие.

Улыбка сползла с лица торговки, сменившись злобной гримасой:

– Ты че, самая умная? Иди отсюда, городская, пока…

Полина молча развернулась и пошла к машине. Арсений стоял у капота, курил и внимательно наблюдал за сценой. Когда она подошла, он выбросил окурок и растер его ботинком.

– Сахар и крахмал? – переспросил он.

– И еще мел, – кивнула Полина. – В «Липовом». Чтобы цвет был белее.

– Хм.

Он снова сел за руль. Полина заметила, что он посмотрел на нее в зеркало заднего вида – на этот раз чуть дольше.

– Красиво, – невольно вырвалось у нее, когда они снова набрали скорость и скалы подступили к самой дороге.

Арсений скосил на нее глаза, не поворачивая головы.

– Красиво – это на открытках, – буркнул он. – А здесь – сурово. Катунь ошибок не прощает. Как и горы.

– Вы меня пугаете или проводите инструктаж? – Полина повернулась к нему. Профиль у мужчины был жесткий, словно высеченный из камня. На виске пульсировала жилка. Он явно не любил пустую болтовню, но чувствовал ответственность за «груз», который навязал ему Громов.

– Предупреждаю. Вы, городские, думаете, что природа – это декорация для селфи. А здесь тайга. Связи не будет. Магазинов не будет. Если у вас аллергия на пчел, лучше скажите сейчас. Развернемся.

– У меня аллергия на хамство и синтетические продукты, – отрезала Полина. – С пчелами я договорюсь. В конце концов, пчелы – это просто насекомые, которые следуют инстинктам. С людьми сложнее. Люди врут. Пчелы – никогда.

Арсений хмыкнул. Впервые за все время на его лице промелькнуло подобие эмоции – то ли усмешка, то ли тень уважения. Возможно, сцена на рынке сыграла свою роль.

– Договорится она… Дед Захар – не пчела. Он хуже. Он медведь, которого разбудили посреди зимы. И мед свой он охраняет так, будто это не еда, а уран.

И вообще, он людей не жалует. Особенно тех, кто от Громова.

– Почему?

Арсений промолчал. Он ловко обогнал груженый лесовоз, и машину тряхнуло.

– Громов – бизнесмен, – наконец произнес он, когда лесовоз остался позади. – Ему нужен товар. А Захар считает, что его мед – это не товар. Это… – он замялся, подбирая слово, – …живая душа.