Татьяна Поликарпова – Женщины в лесу (страница 11)
После такого вечера — в полной тьме, только звезды светили и те три огня — возвращались домой. От самого похода они ждали тем более потрясающих удовольствий и безусловно приятных чудес. Но Валентин убежал, и враз сделалось как-то сиротливо и прохладно под ослепительным утренним солнцем. А Веру еще и обдала холодом мысль: теперь она отвечает за девушек… Вот как встретятся злые люди… И, отгоняя эту вовсе не нужную для дела мысль, Вера упрямо тряхнула головой, широко улыбнулась подругам:
— А, одним даже интересней! Ведь так? Мы и не собирались никого звать! Так ведь? — Вера принимала ответственность за отряд. И отряд отозвался, правда не очень уверенно и совсем не весело:
— Та-ак…
И они вступили в прохладную сень леса. И отсекло ослепительный, теплый мир долины. Здесь было так сумрачно, как никогда не бывает в равнинных лесах, известных им. Здесь и не могло быть просветов между деревьями: ведь справа и слева от тропы, идущей по дну распадка, поднимались крутые склоны, откуда взяться просветам? А сверху сырая тропа укрыта непроницаемой толщей темной дубовой листвы — ни лучика солнца, ни ветерка. Не по себе становилось при мысли, что так и пойдет весь их путь через лес. Тем более что они не представляли себе, сколько времени им придется идти.
Нет, здесь не хотелось растворяться в окружающем и сливаться с ним… Напротив, каждая из женщин сжалась, съежилась до физических границ собственного существа, и почувствовала, что величина эта исчезающе ничтожна.
Предчувствие дурного, тоска, сродни той, что наваливалась на сердце по утрам, томили Веру. Это она все придумала… Как же здесь… Даже птиц не слышно. А ведь утро. Но не назад же возвращаться… Бежать. Да и они, девчата, хотели на перевал. Их никто не неволил… И не девочки, слава богу. Да и тропа под ногой. Крепкая тропа… Так Вера уговаривала себя, постепенно привыкая к лесу, вглядываясь то в его тесноту, то под ноги себе: тут и там проглядывал камень — плоские плиты известняка… Говорят, торили дорогу в Старый город генуэзцы, когда-то хозяйничавшие здесь. Видно, не плохо хозяйствовали, раз такие прочные дороги мостили… И века прошли, и ручей то и дело пересекает ее, вода сочится из-под плит — да, об этом и Валентин предупреждал, мол, будет ручей, — а вот не исчезла дорога, осталась, пусть и тропой. Эту тропу до сих пор называют «генуэзской».
Путешественницы шли молча. Свыкаясь с этим темным миром, преодолевая невольную робость. Еще немного, и они бы обвыкли, заговорили. Но лес опередил их. Недаром таким затаенным было его молчание: он выжидал момент, чтобы эти, чужие, уже осознали свою малость в его царстве, но еще не собрались с силами ему противостоять. Лес подал голос в момент их наибольшей слабости и растерянности.
Тишина изорвалась вдруг, будто лопнула гора слева. Громом прокатился по тесному ущелью хриплый звериный рык. Раза два басовое горловое клокотанье взвилось вверх, переходя в злобный вой и снова падая до глухого хрипа, и вдруг оборвалось всхлипом, похожим на хрюканье…
Вот она — тьма первобытного страха… Сердце оцепенело и одновременно взорвалось… Нет, наоборот: оно взорвалось, лопнуло и — оцепенело… Среди собственных развалин…
Вера очнулась первой. Ее хлестнула мысль: «Ты привела! Ты!» Она крикнула сдавленно: «Вверх! На деревья!» И бросилась вверх по правому склону горы. Девушки за ней. Вера обхватила деревце, собираясь вскарабкаться на него, и потрясенно почувствовала, что оно под ее руками сошло с корня, легко, почти и не хрустнув, отделившись от земли. Такое с виду молодое, не толще оглобли, дубовое деревце… Она оторопело глядела на первобытную дубину, оказавшуюся у нее в руках, едва веря себе, что это все же не сон… Что спасенья искать негде… Она даже и не подумала, что можно попытать счастья с соседним дубком, не все же они гнилые. На вид все деревца были одинаково тонкими, такими же, как и ее дубинка. Да, тонкие… Ни за одним не спрячешься, если зверь помчит на них. Но все кругом молчало, словно и не было никакого зверя. Ни шороха, ни звука, ни шагов. Вера наконец оглянулась на спутниц. Они стояли чуть выше по склону и, судя по всему, даже и не пытались лезть на деревья. Они смотрели сейчас на нее как и подобает смотреть бойцам на своего командира: с готовностью во взоре ожидая дальнейших приказаний. Если они и испугались, то гораздо меньше, чем она. Вера это поняла, и ей стало стыдно: наверное, ее страх перепугал их больше, чем зверь… С вымученной виноватой улыбкой она смотрела на девушек… Инна спросила одними губами:
— Кто это был?
— По голосу — хищник. Крупный. Я слышала в зоопарке, как рычит барс…
— Здесь нет таких хищников. Я знаю Крым, — уверенно и в полный голос сказала Лина. — Разве только волки…
— А не та ли собака? — предположила Инна.
Да, та собака… В тот прекрасный вечер с Валентином, уже почти стемнело, и они собирались возвращаться, им встретился одичавший пес, похожий на волка В одной из неглубоких ложбин долины они проходили мимо свалки всякой дряни и старья. И пес возник перед ними внезапно, словно ожила одна из серых, плохо различимых в сумраке кучек хлама. Подняв и сблизив острые треугольники лопаток, вытянув к ним низко опущенную голову с узкой мордой, он трусливо и злобно смотрел на них. Глаза у него были тускло-желтыми.
Понятно, почему его вспомнила Инна. Однако Лина не согласилась с ней. Сказала, что у тощего пса не хватило бы сил на такой рык. Скорей всего, это кабан.
И Вера вспомнила, что Валентин рассказывал как-то о полосатом поросенке, которого встретил в этом же лесу… А ведь если у кабанов поросята, они опасней всего. Они агрессивны… Это каждый знает. Но Инна не поверила в кабана. Неужели он может рычать как хищник, — недоверчиво протянула она. Но тут же воодушевилась: — Кабан лучше, чем барс! Он не умеет лазить по деревьям!
Наконец, они с Линой улыбнулись, глядя на Веру, все еще держащую наперевес свою дубинку гнилым корнем вперед. Как только оно держалось стоймя…
— Мне его будто кто подсунул, — проговорила Вера, качнув стволиком. — Смотрите, все кругом зеленые… А это… — Она еще не могла засмеяться, хоть и понимала, что выглядит комично со своим деревом…
— Что он все-таки хотел сказать, — задумчиво проговорила Инна, как бы предлагая тему для беседы. — Что он сейчас нас съест? Или просил не останавливаться, следовать дальше?
— Но мы и так не останавливались. Мы следовали, — заметила Лина. — Шли себе кроткие и робкие. Помалкивали…
И вдруг в ее глазах вспыхнула догадка.
— А-а… — протянула она. А вслед за ней и Вера:
— А-а…
Она тоже догадалась: в том-то все и дело, что они шли тихо! И этот зверь увидел или почуял их уже близко, опасно близко от себя. Ведь услышав человека, звери уходят. От греха подальше. А этот не успел. И испугался. Ему ничего не оставалось, как зарычать.
Лина и Вера объяснили это Инне, и теперь наперебой заговорили все трое, решая, как же теперь поступить: идти ли дальше, вернуться ли назад. Ведь если идти назад, то там —
Наконец, они посмеялись дрожащим слабеньким смехом. Теперь догадалась, что делать, Инна:
— Хватит дебатов. Мы будем поступать, как он! Нет, не Валентин, а зверь: мы тоже будем издавать крики!
И вот теперь возник настоящий смех. Смех, который, начавшись, грозит не кончиться. Спазмами сводило животы. Слезы текли по щекам. Они омывались, очищались смехом, все поняв про зверя. Все поняв про себя.
— Вот… если б так… тогда… хохотали… ни один кабан… не хрюкнул бы… — еле промолвила сквозь смех Вера. Ее слова вызвали новый взрыв…
— Да… Но все время… всю дорогу… хохотать невозможно! — всхлипнула Лина, утирая глаза платочком. — Так же, кстати, Инна, как и… из… давать… крики…
Наконец, они стихли. Просто от изнеможения. Инна продолжила тему:
— Ты права, Лина. Издавать крики все время — это трудно. Но можно с перерывом, по очереди. — Вот, Валя, — стараясь говорить громко, она повернулась к тропе, — видите, что случилось с нами… — Но голос ее был слаб от смеха и жалостно прерывался всхлипами. — Вы нас… бросили… Валя! А зверь… он тут как тут…
Однако все воодушевились, и, крича, какой плохой человек Валя, они двинулись на свою тропу, стараясь, однако, обойти стороной, по лесу, рычащее место. Вера не бросила свое дерево, оно было легким, сухим, но все-таки хоть какое — оружие. Инна тоже подобрала толстую палку. Только Лина на вооружилась.
Шли на дрожащих, подгибающихся ногах, ослабев от страха и смеха. Смех волнами еще накатывал то на одну, то на другую. Но они продолжали, как могли, обличать Валентина, пока Лина не выдержала.
— Ой, хватит! — помахала она рукой. — Очень жалобно все это звучит! Пискляво, тонко. Стыдно! Всем зверям, даже зайцам, понятно, как нам страшно. Давайте лучше петь.
— Пе-еть?! Ты что, издеваешься? Да у меня и слуха нет! Ты знаешь это! — обиделась Инна. Но Лина сурово посмотрела на нее:
— Ничего. Споешь как-нибудь. Не в Большом театре. Все приличнее, чем ваши жалобные стоны…
Но и с песнями вышел конфуз.
— «Давайте петь, давайте петь», — упрекала подругу Инна. — А что петь, ты придумала?