Татьяна Осина – Странный дом (страница 2)

Он замер посреди дорожки, и всё тело покрылось липким, ледяным потом.

Пение оборвалось.

Так резко, будто кто-то захлопнул крышку рояля.

Где-то хлопнула дверь — далеко, в глубине дома, но звук разлетелся по всей усадьбе, отразился от стен, от забора, от деревьев, вернулся многократным эхом.

Потом раздался лай собаки.

Один. Короткий. Громкий. Сразу за воротами — так близко, что показалось — она стоит за ближайшим кустом и смотрит на него горящими глазами.

Он рванул вперёд.

Боль вспыхнула в боку так, что перед глазами поплыли жёлтые и белые круги, но страх оказался сильнее — он бежал, согнувшись почти пополам, цепляясь за кусты и низкие ветви, сдирая кожу с пальцев, теряя второй ботинок где-то в грязи. Дорожка резко свернула к боковой аллее, и там, в просвете между стволами и стрижеными кустами, действительно виднелись ворота.

Не главные — маленькие, хозяйственные, встроенные в каменную стену так плотно, что казалось — стена выросла вокруг них, обняла, срослась с ними. За ними белела полоса дороги. Широкая. Пустая. Свободная.

Свобода была в десяти шагах.

На шестом шаге над воротами зажёгся прожектор.

Свет ударил сверху — ослепительный, беспощадный, белый, как хирургическая лампа. Он разорвал темноту на куски, выхватил из мрака каждую травинку, каждый камешек, каждую морщину на его лице. Мужчина прикрыл глаза рукой и инстинктивно отступил назад, споткнулся о край дорожки, едва не упал.

Камера под фонарём мягко повернулась в его сторону. Чёрный стеклянный глаз. Никакой красной лампочки, никакого моргающего индикатора. Просто гладкая, тёмная линза, которая смотрела на него с холодным, механическим любопытством.

Он услышал едва различимый щелчок. Фокусировка. Или затвор. Или что-то другое, чего он не понимал.

— Стойте, — произнёс женский голос.

Он не сразу понял, откуда он идёт и кому принадлежит. В ушах всё ещё стоял тот беззвучный звон, который бывает после громкого звука — или после удара по голове. Он обвёл взглядом двор, мигая и щурясь от света.

Потом увидел её.

Женщина стояла не у ворот и не у камеры. Она стояла чуть в стороне, под навесом, где дорожка сворачивала к хозяйственным постройкам и терялась за штабелями дров и старыми, ржавыми вёдрами. В длинной чёрной мантии с капюшоном на голове. Лица было почти не видно — только подбородок, острый и бледный, и блеск щеки — фарфоровый, прозрачный, как у больного, который месяцами не видел солнца.

Она не делала ни шага к нему. Не поднимала рук. Не звала на помощь. Не доставала оружия. Просто стояла так спокойно, словно вышла встретить позднего гостя, который потерял ключи.

— Вам нельзя туда, — сказала она.

Он попятился — сделал шаг назад, другой, третий, пока спиной не упёрся в холодный каменный столб, о который даже не знал, что можно упереться. Дорожка здесь сужалась, и справа начиналась какая-то стена — сарай, гараж, склад, не разобрать.

— Кто вы такие? — спросил он.

Голос прозвучал хрипло, чуждо. Это не был голос человека, который задаёт вопрос, ожидая ответа. Это был голос человека, который уже знает, что ответ ему не понравится.

Женщина чуть склонила голову набок — медленно, плавно, будто у неё было сколько угодно времени на этот жест.

— Те, кто услышал вас раньше, чем она, — произнесла она мягко, доверительно, словно делилась секретом.

— Что?.. — Он не понял. Или не хотел понимать. Мозг отказывался переводить её слова из набора звуков в смысл.

— Вы же сами приехали к нам, — сказала она и сделала крошечный шаг вперёд — настолько маленький, что можно было не заметить. — В тот момент, когда поняли, что дома вас уже не слышат.

Он смотрел на неё, не понимая. Точнее — не желая понимать. Потому что где-то глубоко, на дне той чёрной ямы, куда закатывается всё, во что не хочется верить, он уже понимал. Знал. Чувствовал.

Это был не разговор. Это была ловушка, сотканная из чужой уверенности. Он уже слышал здесь такие голоса — ровные, бесцветные, убеждающие не словами, а интонацией. Они говорили так, будто спор невозможен в принципе. Будто любое сопротивление — лишь временная стадия того самого согласия, к которому ты всё равно придёшь. Рано или поздно. С болью или без. Но придёшь.

За её спиной мелькнула ещё одна тень.

Потом вторая.

Из темноты — из-за угла дома, из-за кустов, из-за навеса — выходили люди. Тоже в чёрном. Тоже молчаливые. Тоже медленные. Без спешки. Без суеты. Они не бежали за ним, не кричали, не пытались схватить силой. Они просто шли — и от того, как они шли, становилось дурно.

Потому что в этом отсутствии спешки было что-то хищное. Уверенное. Они знали, что времени у них больше, чем у него. И что от него деваться некуда.

Мужчина резко рванулся к воротам — последний рывок, последний взрыв адреналина, последнее «нет», которое его тело могло сказать этой ночи. Он навалился плечом на калитку, ударил в неё всем весом, потом ещё раз, ещё. Металл даже не дрогнул. Тяжёлый, старый, кованый — он стоял, как вросший в стену, как часть фундамента.

Он дёрнул ручку раз, другой, с силой ударил кулаком по холодному железу. Бесполезно.

— Откройте! — хрипло крикнул он. — Слышите? Откройте! Кто вы такие, чёрт вас дери? Откройте сейчас же!

Никто не ответил.

За стеной проехала машина. Близко. Так близко, что он услышал не только шорох шин по мокрому асфальту, но и музыку — глухой, вибрирующий бас, который доносился из открытого окна. Чья-то обычная жизнь проходила в нескольких метрах отсюда. Фары, музыка, поздняя дорога, люди, которые едут домой к чаю или к спящим детям. И никто не знал, не мог знать, что за этой стеной, за этой гладкой чёрной плитой, человек в рваной рубашке, босой, окровавленный, бьёт в ворота так, что сдирает кожу на ладонях.

И никто не придёт.

Он обернулся.

Люди в чёрном остановились полукругом в нескольких шагах. Ни один не двигался первым. Они ждали. Смотрели. Молчали.

Только женщина под навесом не сдвинулась с места — её капюшон был чуть приподнят ветром, и он увидел уголок рта, бледный, сухой, чуть приоткрытый. Она не улыбалась. Она просто смотрела прямо на него — и от этого взгляда становилось пусто внутри.

— Где моя машина? — выдохнул он, чувствуя, как голос ломается, как в горле встаёт ком.

— Там, где должна быть, — ответила женщина.

— Вы не сможете держать меня здесь.

— Уже держим, — просто сказала она. Без злорадства. Без торжества. Констатация факта, как показания термометра или время на часах.

Он хотел ответить — может быть, закричать, может быть, спросить о чём-то главном, о чём до сих пор боялся спрашивать, — но в этот момент в кармане брюк что-то коротко завибрировало.

Телефон.

На секунду он не поверил. Решил, что почудилось. Что это просто нервный спазм, выдуманное ощущение, которое разыгралось воображение на грани истерики.

Но вибрация повторилась.

Коротко. Резко. Так вибрируют только вызовы от важных контактов — он сам когда-то настроил эту опцию.

Потом, не сводя глаз с людей перед собой, дрожащей рукой полез в карман. Пальцы были скользкими от крови и пота, и он едва не выронил телефон дважды. Пальцы нащупали холодный прямоугольник. Экран вспыхнул слабым, почти умирающим светом — батарея была на последнем издыхании, и стекло в правом верхнем углу разошлось паутиной трещин.

Один входящий вызов.

На экране светилось только одно слово.

«Жена».

У него перехватило дыхание.

Он смотрел на это слово, на эти пять букв, на родной номер, который знал наизусть, и чувствовал, как всё внутри — страх, боль, отчаяние, холод — схлопывается в одну точку. В один звук. В одно желание.

Услышать её голос.

— Нет, — тихо сказала женщина в чёрном. Она сделала шаг вперёд. Теперь быстрее.

Он нажал на принятие.

— Алло…

Собственный голос прозвучал так хрипло, так чужо, будто говорил не он, а кто-то другой, застрявший у него в горле. Будто это был человек, который уже три дня не пил, не спал, не дышал нормальным воздухом.

В трубке послышался шум, треск, помехи — как будто связь шла через глушилку, через толщу земли, через свинцовые стены. Потом, сквозь всё это, пробился далёкий, испуганный женский голос:

— Ты где? Я тебя не слышу. Что случилось?

Он открыл рот — и не смог произнести ни слова.