Татьяна Осина – Станица без имени (страница 6)

Тень развернулась — плавно, без паники, — и пошла вглубь посадки. Не бегом, не прыжками, а быстрым, уверенным шагом, так, будто знает здесь каждую тропу, каждую канавку, каждый поворот, и не хочет поднимать лишнего шума. Шаги были почти беззвучными, только легкое шуршание по мокрой листве, только ветка, качнувшаяся и медленно выпрямляющаяся следом.

Опер рванул за ним — тяжело, с матом, с треском ломаемых веток. Его фонарь заметался по деревьям, выхватывая то корни, то камни, то пустоту. Шаповалов бросил взгляд на ленту и понял: оставлять периметр нельзя. Если это отвлекающий маневр, если пришли не одни, — второй человек, тот, кто не шумит и не светится, сейчас зайдет с другой стороны, с тыла, и сделает то, ради чего вся эта операция затевалась.

— Стой, кому сказал! — еще раз крикнул Шаповалов, обращаясь уже в пустоту, и вместо погони сделал шаг к ленте, к колышкам, к границе, которую они выставили между местом происшествия и остальным миром.

Он опустил фонарь вниз, к основанию колышка, и тогда увидел.

Один участок ленты был надрезан. Не порван — это было бы грубо, шумно, оставило бы рваные края. Здесь работали лезвием: тонким, острым, хирургически точным. Надрез шел ровно, под углом, почти незаметный в темноте, если не знать, куда смотреть. Так режут, когда не хотят оставлять явных «доказательств взлома», когда хотят, чтобы утром, при свете, все выглядело как «само порвалось от ветра» или «зацепились и случайно». Края надреза были свежие — пластик не успел намокнуть от вечерней сырости, не размяк, не потерял четкости. Это сделали минуту назад. Может быть, полторы.

— Сука… — выдохнул Шаповалов так тихо, что слово не стало звуком, только движением губ.

Он включил фонарь на землю, присел на корточки, чувствуя, как хрустят колени, как сырость моментально пропитывает ткань брюк.

На мокрой глине, у самого основания колышка, отпечатались подошвы. Рисунок был четким, почти идеальным — влажная глина берет след, как фотобумага проявитель. Не сапоги. Не резиновые сапоги с глубоким протектором, которые носят здесь все — и в поле, и в огород, и по грибы. Не грубая армейская подошва. Городские кроссовки — мелкий, частый рисунок, почти без износа, такие носят не каждый день, а «на выход». И рядом — второй след, не обуви. Углубление в глине, округлое, с четким краем. След от колена. Кто-то приседал здесь, стоял на одном колене, наклонившись к ленте, и работал руками, сосредоточенно, не отвлекаясь.

Это был не случайный любопытный. Не подросток, решивший пощекотать нервы. Это был человек с задачей. С заданием. С целью, которая стоила того, чтобы красться в темноте, дышать в воротник, чтобы не выдавать пар, и резать пластик, рискуя быть пойманным.

Опер вернулся через минуту. Может, через две. Время в темноте текло иначе — то сжималось, то растягивалось, и Шаповалов не мог бы сказать точно, сколько прошло. Опер был злой, запыхавшийся, с мокрым лицом и веткой, застрявшей в рукаве куртки.

— Ушел, — бросил он, срывая ветку и отшвыривая в сторону. — Там тропа, потом канавка сухая, а дальше темно — хоть глаз выколи. Я за ним — а он как сквозь землю. Знает тропы, гад.

— Не сквозь землю, — сказал Шаповалов и направил фонарь на надрез. — К земле.

Опер наклонился, вгляделся, и его лицо, освещенное снизу, стало похожим на маску: резкие тени, провалы глазниц, четкая линия челюсти. Он выругался — тише, чем в погоне, серьезнее, без прежней бравады. В его голосе впервые за вечер появилось то, что бывает у людей, когда шутки кончаются и начинается работа.

— Значит, лезли сюда. Не «погулять», не ради интереса. Работали.

Они молча прошли вдоль периметра, плечом к плечу, почти касаясь локтями, освещая каждый колышек, каждый сантиметр ленты, каждую травинку у основания. На втором участке, метрах в пяти от первого надреза, лента тоже была тронута — не порезана, а слегка ослаблена, как будто ее снимали с колышка и пытались вернуть на место, но торопились и не затянули узел как следует. Кто-то проверял периметр на прочность, искал слабое место. Или это был второй человек, страховавший первого. Или один и тот же человек, действовавший методично, по плану.

У самого входа в «коридор», там, где начиналась тропа к обрыву, Шаповалов увидел что-то на земле. Маленькое, металлически блеснувшее в луче фонаря, присыпанное мокрой листвой и комочками грязи. Он опустился на корточки, приблизил свет.

Маленький металлический зажим. Такие бывают на тонких цепочках — фиксатор, который удерживает кулон на месте, не дает ему съезжать по коже. Или соединительное звено. Или часть замка. Он лежал в грязи так, как лежат вещи, оброненные на ходу: неестественно, отдельно от всего, будто кто-то спешил и не заметил потери, а потом уже не стал возвращаться.

— Это от чего? — тихо спросил опер, наклоняясь рядом.

Шаповалов не знал «от чего», но знал «откуда» с той же уверенностью, с какой рыбаки знают, в каком месте закинуть сеть. Такие зажимы не валяются у древнего кургана сами по себе. Их не приносит ветром, не закапывают мыши, не вымывает дождем из глубины веков. Это вещь из настоящего. Вещь, которую принесли сюда сегодня ночью. Кто-то пришел к обрыву не с пустыми руками. Кто-то пришел что-то снять, заменить, подложить — или, наоборот, забрать то, что утром будет уже нельзя достать.

Опер достал из кармана пустой пакет для вещдоков, развернул его на весу, стараясь не касаться внутренней поверхности пальцами. Подцепил зажим кончиком авторучки, аккуратно, словно это был не крошечный кусочек металла, а улика, способная перевернуть все дело. Зажим скользнул в пакет, звякнул о пластик и замер на дне, поблескивая в свете фонаря тусклым, неярким блеском.

Опер заклеил пакет, расписался на бирке, поставил время. Посмотрел на Шаповалова.

— Звонить Соколовой?

Шаповалов уже доставал телефон. Он колебался секунду — не потому, что не хотел будить Ирину среди ночи, и не потому, что сомневался, стоит ли докладывать. Он колебался потому, что понимал: после этого звонка ночная попытка проникновения перестанет быть просто «инцидентом». Она станет частью дела, войдет в протокол, обрастет бумагами, экспертизами, допросами. Она станет официальной, задокументированной, зафиксированной. И тогда станица, которая пока только шепталась и присматривалась, начнет действовать иначе. Не шепотом, а в полный голос. Не крадучись, а в открытую.

Ирина ответила на втором гудке. Не сонным, не спросонья растерянным голосом, а так, будто не спала вовсе, будто лежала в темноте с открытыми глазами и ждала этого звонка.

— Слушаю.

Шаповалов докладывал коротко, сухо, без эмоций — как учили, как требовала форма. Время. Место. Обстоятельства. Предполагаемое количество лиц. Направление отхода. Надрез на ленте. Следы обуви. След колена. Обнаруженный предмет. Упакован, промаркирован, ожидает передачи.

Пауза в трубке была короткой, но весомой. Он слышал, как Ирина дышит — ровно, размеренно, без сбивчивости.

— Я еду, — сказала она. — Ничего не трогать без дополнительной фиксации. Расширьте периметр на три метра в сторону посадки. И… Денис Петрович.

— Да.

— Не оставляйте место ни на минуту. Даже если покажется, что ничего не происходит. Даже если очень захочется закурить или отойти по нужде. Сейчас у них проверка. И мы должны эту проверку пройти.

Она отключилась, не дожидаясь подтверждения.

Когда Ирина приехала, темнота уже начала сереть — так, как сереет вода в стакане, когда в нее капают чернила, только наоборот. Ночь уходила, но уходила неохотно, с обидой, оставляя после себя холод, который въелся в землю, в воздух, в одежду, в кожу.

Ирина вышла из машины, не хлопая дверцей, и сразу направилась к ленте, даже не взглянув на приветствия. Шаповалов молча указал на надрез, на следы, на пакет с зажимом, который уже лежал в открытом чемоданчике криминалиста. Она слушала вполоборота, разглядывая место, и кивала не словам, а собственным мыслям.

Она прошла вдоль периметра — не быстро, но без суеты, с той экономной плавностью движений, которая бывает у людей, привыкших работать в ограниченном пространстве. Присела у следа колена, подсветила с двух сторон, измерила пальцами глубину вмятины. Поднялась к надрезу, провела по краю ленты подушечкой пальца в перчатке, изучая угол и направление лезвия. Вернулась к пакету с зажимом, поднесла его к свету, долго смотрела, не открывая, не вынимая.

— Работали аккуратно, — сказала она наконец. — Не подростки.

Опер, стоявший чуть поодаль, хотел возразить — видимо, привык, что в таких случаях принято спорить, предлагать альтернативные версии, тянуть одеяло на себя. Но Ирина подняла ладонь — не резко, без раздражения, но так, что возражать расхотелось сразу.

— Не спорю, что мог быть и подросток. Я говорю про задачу, не про возраст. Подросток полез бы из любопытства. Потыкал бы палкой, посветил телефоном, порвал ленту в клочья для смеха и убежал. Этот работал инструментом. Знал, что ищет. И торопился.

Она снова присела — теперь у самого входа в «коридор», подсветила грунт под другим углом, почти вровень с землей, и увидела то, что не увидели мужчины. Две параллельные бороздки, тонкие, едва заметные, тянувшиеся от края надреза в сторону обрыва. Не следы обуви, не царапины от веток — ветка оставила бы рваный, неровный след, с заусенцами, с разрывами грунта. Здесь бороздки были ровными, непрерывными, как от тонкого гибкого предмета, который волочили по земле, стараясь не поднимать высоко.