Татьяна Осина – Матрешки (страница 4)

Она попыталась прочитать первый абзац целиком, но мозг отказывался складывать слова в смыслы. От напряжения в висках застучало.

— Я… можно я прочту?

Женщина в очках тяжело вздохнула, как бы терпеливо. Ева, стоявшая у стены, сказала ровно:

— Это формальность, Лера. Все подписывают. Иначе на объект не попадёшь. Это просто допуск. Все детали тебе объяснят уже там, на месте.

Лера посмотрела на подставленную ей ручку. Шариковая, синяя, самая дешёвая. Она взяла её. Пальцы не слушались, подпись вышла корявой, непохожей на её обычную. Она поставила галочки там, где показала женщина, чувствуя себя не человеком, подписывающим контракт, а школьницей, которую заставляют переписать контрольную. Женщина тут же забрала подписанные листы, пролистала их, убедившись, что всё на месте, и закрыла папку с таким видом, будто только что поставила печать на конвейере.

Лера стояла, ожидая… чего? Объяснений? Копии? Хотя бы одного доброго слова?

Но женщина уже снова уткнулась в свои бумаги, а Ева взяла её за локоть, лёгким, но не допускающим сопротивления движением направляя к выходу.

— Всё, — сказала Ева. — Поехали на место. Теперь ты официально трудоустроена.

И Лера, снова плывя по коридору за серым пальто, снова чувствуя под ногами неустойчивость, хотела спросить: «А что за объект? А где он? А что я буду делать?» Но слова, тяжёлые, как камни, застряли у неё в горле. Она почувствовала себя не взрослой женщиной, приехавшей на работу, а первоклассницей, потерявшейся в огромной, чужой школе, где все знают правила, кроме неё, и поднимать руку с вопросом сейчас значило лишь показать всем свою глупость, свою ненужность, свою «лишность».

ГЛАВА 4. ВНУТРЕННИЕ ПРАВИЛА

Коридор, по которому их теперь вела Ева, был длинным, с потрескавшейся краской на стенах цвета увядшей гвоздики. Пол скрипел под ногами, издавая звуки, похожие на тихие стоны. Они миновали несколько таких же глухих, закрытых дверей, за которыми не было слышно ни голосов, ни шагов — только гулкая, давящая тишина, изредка нарушаемая гудением где-то в стенах спрятанной вентиляции. Этот звук напоминал дыхание спящего чудовища.

Ева остановилась у одной из дверей, ничем не отличающейся от других, кроме маленькой, стёртой таблички с цифрой «7». Она достала из кармана связку ключей — плоских, старомодных, без брелоков — и открыла дверь. Не предложила войти первой. Просто распахнула и сделала короткий жест подбородком: Входи.

Комната была крошечной, почти клёточной. В ней едва хватало места для двух узких, походных раскладушек, покрытых серыми казёнными одеялами, и старого шкафа, у которого отсутствовала одна дверца, открывая взгляду пустые полки и голую фанерную заднюю стенку. Воздух был спёртым, пропитанным запахом пыли, сырости и чего-то ещё — сладковатого, химического, отдающего дешёвым кондиционером для белья. Под единственным зашторенным окном стоял пластиковый стол, а на подоконнике, как памятник чужому, мимолётному пребыванию, стояла кружка. Белая, эмалированная, с отбитой до металлического блеска ручкой и тёмным налётом чая на дне.

На второй кровати сидела девушка. Она казалась очень юной, лет девятнадцати, не больше. На ней была просторная, вылинявшая футболка с полустёршимся рисунком какого-то мультфильма и спортивные штаны. Волосы её были мокрыми, тёмными прядями прилипали к щекам и шее, будто она только что вышла из душа. Но лицо было абсолютно бесстрастным, восковым. Услышав шаги, она медленно подняла глаза. Её взгляд встретился со взглядом Леры — и в нём не было ни любопытства, ни солидарности, ни страха. Была лишь пустота, за которой угадывалось глухое, выученное безразличие. И затем, будто испугавшись даже этого мимолётного контакта, она тут же отвела глаза в угол, уставившись в трещину на стене. Этот жест говорил громче любых слов: здесь не смотрят в глаза. Здесь это небезопасно.

— Это твоё место, — сказала Ева, кивнув на свободную кровать. Простыни на ней были смяты, будто кто-то на них недавно сидел. — Временно. Пока идёт окончательное оформление твоих документов и распределение на объект.

Лера молча поставила чемодан у ног, не в силах отвести взгляд от соседки. Та девушка была живым воплощением чего-то неправильного, сломанного. И это «что-то» теперь висело и в воздухе этой комнаты.

Ева подошла к столу и положила на него телефон Леры. Он лег на линолеум с тихим, безжизненным стуком. Она не протянула его хозяйке, не вручила. Просто положила, как кладут инструмент, которым пока пользоваться не будут.

— Сейчас важный организационный момент, — начала Ева, и её голос вновь приобрёл тот наставительный, учительский тон. — Мы активируем для тебя местную сим-карту. Внесу в память все необходимые контакты: мой, координатора на объекте, экстренной службы. Чтобы ты не терялась и не переплачивала за бешеный роуминг. У нас тут всё для людей.

Лера, услышав про телефон, инстинктивно шагнула вперёд, протянув руку. В этом жесте была вся её тоска по связи, по островку безопасности. Но Ева легким движением ладони прикрыла лежащий аппарат, мягко, но недвусмысленно отодвинув его дальше по столу, ближе к себе.

— Нет-нет, не торопись. Не обижайся, — сказала она, и в её голосе прозвучала та же слащавая, фальшивая забота, что была у Карины. — У нас тут правило, золотое правило для новеньких. Первые сутки — связь только через координатора. То есть через меня. Это в твоих же интересах. Чтобы ты не накрутила себя, не набрала родным всякого с перепугу, не попала на удочку мошенников. Здесь, к сожалению, было много случаев… всякого. Девушки паниковали, их обманывали, страдали и они, и репутация проекта. Поэтому — дисциплина. Сначала дисциплина, потом свобода.

Лера застыла с протянутой рукой. Эти слова, произнесённые таким разумным, почти материнским тоном, били прямо в её последний оплот — в рациональность. Она попыталась схватиться за неё, как утопающий за соломинку. Первые сутки. Адаптационный период. У них, наверное, протокол такой. В больницах тоже сначала ограничивают. Это для моего же блага.

Но пока её мозг судорожно строил эти шаткие мостки объяснений, её тело уже всё поняло. Оно отреагировало раньше. В груди возникла пустота — ледяная, бездонная, как космос. Под ложечкой засосало холодной тошнотой. Ладони стали влажными, а в ушах зазвенел тонкий, высокий звон. Разум ещё бормотал утешительные сказки, но каждая клетка уже кричала об опасности.

И тогда, нарушая гнетущую тишину, раздался голос. Тихий, плоский, без интонации. Он принадлежал девушке на соседней кровати. Она не поднимала головы, смотря на свои босые ноги, и говорила так, словно обращалась к стене:

— Не спорь. Не пытайся. Только хуже будет.

Эта фраза не была сочувствием. Не была предупреждением. Это было констатацией факта. Сухим, безэмоциональным отчётом о пройденном опыте, выстраданном и усвоенном до автоматизма. В этих нескольких словах заключалась целая вселенная боли, страха и сломленной воли.

Ева ничего не ответила на это. Она лишь бросила на говорящую короткий, оценивающий взгляд, в котором промелькнуло что-то вроде удовлетворения. Хорошая девочка. Усвоила правила. Затем она развернулась и направилась к двери.

— Отдохни, приведи себя в порядок. Утром зайду, — сказала она Лере уже на пороге.

Дверь закрылась. Раздался щелчок. Не громкий, не зловещий скрежет, а именно приличный, негромкий щелчок защёлкивающегося замка. Звук был настолько обыденным, что от этого становилось ещё страшнее. Это была не тюрьма с решётками, а просто комната с закрывающейся на ключ дверью. «Для вашей же безопасности».

Лера стояла посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Потом, медленно, как во сне, она подошла к двери. Рука сама потянулась к ручке — холодной, железной. Она нажала вниз. Ручка не поддалась. Не дрогнула. Она была мертва. Лера нажала сильнее, потянула на себя. Ничего. Только глухой стук механизма о корпус.

— Тут… дверь закрыта? — выдавила она, всё ещё не глядя на соседку. Голос её прозвучал чужо, тонко, как у потерявшегося ребёнка.

— Да, — последовал тот же плоский, безжизненный ответ. — На ночь всегда закрывают. Говорят, для безопасности. Чтобы никто чужой не зашёл.

Ирония этих слов висела в воздухе густым, удушливым смогом. Чтобы никто чужой не зашёл. Но главное — чтобы свой не вышел.

Лера, наконец, оторвалась от двери и опустилась на край своей кровати. Пружины жалобно заскрипели под её весом. Она уставилась на телефон, лежащий на столе в двух метрах от неё. Он был так близко и так бесконечно далеко. И в этот миг, впервые за весь этот долгий, кошмарный день, её мысли вырвались за пределы работы, денег, долга, карьеры. Они устремились туда, где было тепло и безопасно. К сестре.

Она с жуткой, болезненной чёткостью представила себе Майю. Представила, как та сейчас, наверное, в своей московской квартире, в тревоге берёт в руки телефон. Как она снова и снова нажимает на то самое голосовое сообщение. Как прикладывает аппарат к уху, вслушиваясь в каждый шорох, в каждую интонацию. Как её собственное дыхание замирает, когда вместо привычного, живого голоса сестры она слышит лишь тот короткий, сухой скрип — звук пальца по микрофону, звук обрыва, звук пустоты. А потом — тишину. Всепоглощающую, звенящую тишину.