Татьяна Осина – Голоса из подвала (страница 6)

На краю арыка, на расстеленном полиэтилене, уже были разложены первые улики в прозрачных пакетах. Криминалисты работали молча, почти ритуально, с той медленной аккуратностью, которая раздражает в кино, но в реальности спасает дела.

К ним подошёл невысокий мужчина в жилете криминалиста, с насмешливо опущенными уголками губ и глазами человека, который давно перестал удивляться. Он снял одну латексную перчатку, протянул руку Курманову, потом, заметив Айдану, не стал пожимать, а просто кивнул. В его взгляде не было ни любопытства, ни пренебрежения — только констатация: ещё один свежий взгляд, который скоро погаснет.

— Товарищ полковник.

— Что у нас, Мусин?

— Женщина, как и говорили. Уложена аккуратно. Повреждений на первый взгляд мало. Гематомы на шее, пара ссадин на спине — предположительно от переноса, не от борьбы. Борьбы вокруг почти нет. Следы ног — только самих экспертов и тех, кто прибежал первыми из местных. Перетаскивали осторожно или привезли уже без сознания. Следов шин полно, но место грязное в смысле мусора, не в смысле влаги. Тут каждый второй на чём-то ездит по ночам — и на УАЗах, и на "Жигулях", и на мопедах. Разобрать конкретный протектор почти нереально.

Он мельком посмотрел на Айдану, и в этом взгляде промелькнула профессиональная проверка: не качнётся ли, не побледнеет ли.

— Стажёр?

— Смотрит, слушает, не мешает, — сказал Курманов.

— Отличная должность, — сухо ответил Мусин. — Хорошо бы всем такую.

Они спустились в арык.

Ступеньки были бетонные, но осыпавшиеся — нога уходила в крошку, и Айдана чуть не поскользнулась на третьем шаге. Она ухватилась за край железной водосточной трубы, ржавой и горячей. Труба жгла ладонь даже через ткань форменной куртки.

Тело лежало не в беспорядке, не как выброшенное, не как забытое. Женщину положили на спину, головой к востоку — возможно, случайно, возможно, нет. Руки вытянули вдоль тела, ладонями вниз, пальцы прямые, как у куклы. Голову чуть повернули набок, будто кто-то после смерти позаботился о внешнем покое — или о том, чтобы лицо не было обращено к небу. На ней было тёмное демисезонное пальто, застёгнутое только на нижние пуговицы, и светлая кофта под ним. Туфли были чистыми для такого места — чёрные, кожаные, без особых царапин, — и это уже казалось неправильным, почти оскорбительным. Кто-то шёл по этой грязи, но при этом сохранил обувь безупречной? Или её обули уже после смерти?

Лицо женщины закрывали прозрачной плёнкой от ветра и насекомых, но контуры всё равно читались: резкие, красивые скулы, посеревшая кожа с мелкими морщинами, рот слегка приоткрыт, словно последнее удивление не успело уйти вместе с дыханием. Веки были сомкнуты. Кто-то закрыл ей глаза. Это был деталь, которая ударила Айдану сильнее, чем сама смерть.

Она остановилась на расстоянии, которое ещё позволяло видеть детали, не мешая экспертам. Два шага от тела. Никакого запаха духов — только пыль, мыло, дешёвый стиральный порошок. На пальцах женщины не было колец, но остались бледные полоски — кто-то снял украшения. Аккуратно, не повредив кожу.

— Почему аккуратно? — спросила она тихо, почти шёпотом, скорее для себя.

Мусин, услышав, пожал плечом. В этом пожатии было что-то усталое, привычное.

— Потому что если бы бросали, тело лежало бы иначе. Перекошено, рука под спиной, нога согнута. Здесь её именно положили. Без театра, без показной жестокости. Даже волосы... — Он замолчал и кивнул куда-то в сторону. — Вон.

На белой планшетке, рядом с пакетом для улик, лежала срезанная прядь тёмных волос.

Совсем небольшая. Ровная. Будто срезали ножницами, а не выдрали в драке или не обломили при падении. Концы были идеально ровными — криминалисты уже проверили под лупой. Срез шёл под углом, аккуратно, как в парикмахерской.

— Нашли рядом с телом? — спросила Айдана, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— У правого плеча. Почти под воротником. Не ветром принесло — мы уже посмотрели направление пылевых отложений, проверили складки одежды. Это положили туда уже после того, как тело оказалось в арыке.

— И это было в предыдущих случаях? — теперь она обращалась к Курманову, повысив голос, чтобы он услышал из-за плеча Мусина.

Курманов не сводил глаз с тела. Он стоял чуть сзади и справа, сложив руки на груди, и его лицо в тени откоса казалось ещё более костяным, выточенным из жёлтой глины.

— В первом — нет. Или не нашли. У второй — да. Срезанная прядь. Тоже аккуратно, без рваных краёв. Лежала в складке пальто, как будто её сунули в карман, но не закрепили. Эксперт сначала принял за выпавшие волосы, потом посмотрел на срез.

— А пуговица? — спросила Айдана.

Голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. Но внутри всё сжалось, как перед прыжком в холодную воду.

Курманов посмотрел на Мусина. Тот уже держал пинцетом прозрачный пакет. Внутри лежала круглая металлическая пуговица, тусклая, потемневшая от времени, с облупившейся синей эмалью по краю. Рисунок почти стёрся, но что-то оставалось — то ли звёздочка, то ли буква, то ли просто абстрактные царапины.

У Айданы на секунду перехватило дыхание.

Это была не такая же пуговица, как у неё — та, что всю жизнь висела на шнурке под одеждой. Нет. Другая. Чуть больше, другой оттенок эмали, край не выщерблен, а стёрт ровно. Но слишком похожая, чтобы она могла смотреть спокойно. Похожая настолько, что где-то глубоко, на дне черепа, зажглась красная лампочка тревоги.

— Где нашли? — спросила она, стараясь, чтобы голос не изменился, не сел, не выдал того холода, который разливался по рёбрам.

— В пятидесяти сантиметрах от головы, — ответил Мусин, не поднимая глаз от пакета. — Почти в трещине грунта. Будто положили специально, а не обронили. Если бы обронили, она бы откатилась дальше или ушла вниз по уклону. А она застряла ровно там, где её оставила рука.

— Это не часть одежды жертвы?

— Нет. Мы проверили все пуговицы на пальто, на кофте, даже на нижнем белье — всё на месте, всё своё, современное, фабричное. Эта — старая. Возможно, лет двадцать, а то и тридцать. Ведомственная какая-то, или с детской формы. Сейчас такие не делают.

Курманов забрал пакет взглядом, будто хотел рассмотреть не предмет, а чужое намерение, застывшее в металле. Потом перевёл взгляд на Айдану, заметил что-то в её лице — слишком быстрое моргание, слишком плотно сжатые губы, — но ничего не сказал.

— Покажи шею, — попросил он эксперта.

Мусин сделал знак женщине в маске, работавшей у тела. Та осторожно приподняла край шарфа и ворот пальто. Пальцы у неё были ловкими, привычными, но движения при этом — почтительными, словно она извинялась перед мёртвой за вторжение.

Айдана увидела тонкую тёмную полосу под челюстью.

Не грубую удавку. Не глубокую борозду, как бывает от верёвки. Скорее след мягкого, но точного давления — равномерный, почти хирургический. Словно что-то широкое и плоское прижали к горлу и держали ровно столько, сколько нужно.

— Предварительно асфиксия? — спросил Курманов.

— Возможно. Или седация плюс перекрытие дыхания. Патологоанатом скажет после вскрытия, но на вид — синяков удивительно мало для удушения. Делали чисто. Очень чисто. Может быть, даже с помощью подручного материала — ремень, мягкий шарф, что-то широкое. Пальцы оставили бы желваки.

Один из оперативников поднялся из арыка и подошёл к ним, вытирая пот со лба тыльной стороной руки. Его лицо было красным от солнца и ветра, на шее — отметина от давнего ожога, похожая на карту материка.

— Полковник, периметр осмотрели. Местные ночью ничего толком не слышали. Посёлок за стройкой, человек триста, все друг друга знают, но при этом никто ничего не видел. Один сторож со склада — мужик лет шестидесяти, постоянно пьяный — видел белую машину без номеров. Говорит, "иномарка, низкая, морда как у акулы". Но он либо врёт, либо дополняет реальность по вдохновению. Мы проверили — у него катаракта на оба глаза.

— Пусть оформит показания, — сказал Курманов. — Мало ли. Иногда и слепые слышат правильные двигатели.

Оперативник заметил Айдану, помедлил, покрутил головой.

— Это та самая стажёрка из академии?

— Уже жалеешь? — ровно произнёс Курманов.

— Пока не знаю. Посмотрю, как она спать будет сегодня.

— Тогда молчи и работай.

Оперативник отошёл, но Айдана чувствовала его взгляд на затылке ещё несколько секунд.

Она снова посмотрела на женщину. Бросалось в глаза не то, что с ней сделали, а то, что с ней не сделали. Ни распоротой одежды. Ни следов яростной расправы. Ни бессмысленного уродования, которое обычно сопровождает убийства на почве ненависти или бытовых ссор. Всё выглядело так, будто убийца не ненавидел жертву в привычном смысле этого слова. Он не выплёскивал себя — ни гнев, ни боль, ни унижение. Он выполнял действие. Чистое, почти лабораторное. И после этого действия он зачем-то оставался, чтобы поправить рукав, закрыть глаза, положить рядом старую пуговицу.

— Как нашли предыдущих? — спросила Айдана, не оборачиваясь.

Курманов, стоявший чуть выше по откосу, ответил — спокойно, с той мерной интонацией, которую используют при чтении протокола:

— Первая — в посадке за Капчагаем. В ноябре. Водитель рейсового автобуса остановился по нужде в полукилометре от трассы. Увидел руку, торчащую из кучи листвы. Вторая — у канала возле Талгара. Фермер поехал проверять задвижки, вода ушла, открыло тело. Обе вне города, обе уложены без спешки — как эта. У второй тоже почти не было внешних травм. И у обеих отсутствовали личные вещи. Ни телефонов, ни сумок, ни документов. Как будто их стёрли из быта ещё до того, как убили.