Татьяна Осина – Элитная реабилитация (страница 3)

— Это госпожа… — начала она, торопливо называя фамилию психолога.

— Я в курсе, кто она, — мягко, но не допускающее перебил он, даже не глянув в сторону юристки. Весь его фокус, весь вес взгляда был направлен на одну лишь женщину напротив, и в этом взгляде не читалось ни любопытства, ни неприязни — только холодная, алгоритмичная оценка потенциального риска.

— Вы приехали проверять работу нашего центра? — спросил он, опуская формальности.

— Я приехала разобраться в серии смертей, которые в ваших отчётах почему-то называют печальными совпадениями, — ответила она так же прямо. — И в странных исчезновениях пациентов, следующих сразу после их “выписки”.

— Слова выбираете смелые, — заметил он без эмоций. — Здесь смелость обычно имеет не самые приятные последствия.

Юристка попыталась вернуть разговор в спокойное, деловое русло, но он лишь слегка поднял ладонь — и она мгновенно замолчала. Это движение было коротким, отточенным и настолько привычным для обоих, что психолог с холодной ясностью осознала: в этой отлаженной системе он останавливает не только неуместные разговоры. Он наклонился к столу чуть ближе — не фамильярно, а сугубо профессионально, как человек, который зачитывает инструкцию по технике безопасности перед спуском в шахту.

— У нас здесь есть правила, — произнёс он чётко, отчеканивая каждое слово. — И вы их только что подписали.

— Я подписала бумажный лист, — уточнила она. — Не клятву верности и не кровью.

Он чуть прищурился, будто эта манера дерзости была ему давно и хорошо знакома.

— Тогда слушайте другую установку: не ходите в закрытые для посетителей зоны в одиночку. И не пытайтесь разговаривать с пациентами без предварительного согласования и присутствия сопровождающего.

— Вы боитесь, что я услышу что-то лишнее? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.

— Я опасаюсь, что вы услышите как раз то, что нужно, — сказал он и впервые посмотрел на неё так, будто в этом утверждении заключалась не пустая угроза, а констатация неприятного для всех факта.

Он протянул ей через стол пропуск — не простой гостевой бейдж, а другой, с широкой цветной полосой и встроенным чипом.

— Это ваш временный допуск на ближайшие двадцать четыре часа. Его продление будет зависеть от результатов.

— От результатов моей работы, — поправила она, принимая пропуск.

— В этом конкретном месте, поверьте, это одно и то же, — резюмировал он.

Директор центра принял её ровно через десять минут ожидания в соседней гостиной — ровно столько, чтобы она успела понять, что здесь даже время выдают дозированно, словно лекарство. Кабинет был светлым, панорамные окна открывали вид на заснеженные сосны и чистые дорожки, где люди в дорогих спортивных костюмах неспешно прогуливались парами, как в живой, дышащей рекламе “успешного восстановления”. Директор говорил мягко, грамотно и убедительно: о безопасности, о священной конфиденциальности, о высочайшей нагрузке на персонал, о несправедливом давлении прессы, о клевете конкурентов. На столе, будто невзначай, лежала открытая папка с её же подробным резюме и распечатками нескольких её старых публикаций — слишком детальными для обычного поверхностного “знакомства”.

— Мы искренне благодарны, что вы откликнулись на наше приглашение, — сказал директор, складывая пальцы домиком. — Нам чрезвычайно важно снять любые нездоровые подозрения и работать в атмосфере доверия.

— Тогда вам должно быть чрезвычайно важно предоставить мне полный доступ к медицинскому архиву, журналам дежурных смен за последний год и всем внутренним протоколам расследований по случаям летальных исходов, — парировала она. — А также возможность анонимно поговорить с персоналом без присутствия представителей администрации или охраны.

Директор улыбнулся снисходительно и тепло, будто она только что попросила шампанское и икру к утреннему чаю.

— Мы обязательно всё вам организуем в рамках возможного. Но вы же понимаете, наши пациенты — люди крайне уязвимые, их психическое состояние…

— Я понимаю другое, — мягко перебила она. — Уязвимые люди, как правило, не исчезают бесследно из-под опеки дорогого учреждения сразу после формальной выписки.

Когда она вышла из кабинета, начальник охраны уже ждал её в коридоре, прислонившись к стене, словно никуда не отлучался и не двигался с места.

— Вы быстро справились, — заметил он без интонации.

— Вы тоже, — парировала она. — Это входит в ваши прямые должностные обязанности или же представляет ваш личный интерес?

Он ответил не сразу, позволив паузе повиснуть в воздухе, и эта пауза оказалась красноречивее любых слов.

— В мои обязанности входит следить, чтобы в стенах этого заведения не случалось публичных скандалов. А в мой личный интерес — чтобы вы не стали катализатором одного из них.

На пути обратно в холл они прошли мимо большой стеклянной двери, за которой располагалась так называемая “зона релаксации”. Пациенты сидели в глубоких креслах с чашками в руках, кто-то тихо смеялся, кто-то безучастно смотрел в одну точку. Одна женщина, с седыми, аккуратно уложенными волосами, внезапно подняла голову и встретилась с ней взглядом — слишком прямым, слишком трезвым и осознанным для человека, проходящего курс “реабилитации”. Женщина едва заметно, почти микроскопически покачала головой, как бы предостерегая, и тут же опустила глаза в пол, когда к ней мягко, но настойчиво подошла дежурная медсестра.

— Вы это видели? — тихо, вполголоса спросила она у начальника охраны, не отводя взгляда от теперь уже опущенной головы пациентки.

— Здесь много чего можно увидеть, если приглядеться, — также тихо ответил он. — Вопрос всегда не в том, что увидишь, а в том, что ты с этим увиденным потом сделаешь.

У стойки администратора ей вручили плотный лист с расписанием на завтрашний день: ознакомительные встречи с заведующими отделениями, участие в “психологическом консилиуме”, экскурсия по основным корпусам, ужин с руководящим составом. Всё было составлено и расписано с таким тщательным расчётом, чтобы она постоянно находилась рядом с “правильными”, проверенными людьми и никогда — наедине с теми, кто мог сказать что-то неправильное. В самом низу листа, отдельной строкой, стояла лаконичная приписка: “Вход в технические и служебные помещения категорически запрещён”. Рядом с этой фразой уже красовалась размашистая подпись начальника службы безопасности, поставленная, судя по всему, заранее.

Она подняла глаза от бумаги, и он встретил её взгляд спокойно, почти отрешенно, как смотрят на человека, чья судьба уже предрешена.

— Технические помещения? — переспросила она, держа лист в руках.

— Вам туда совершенно не надо, — сказал он просто, как констатацию.

— По моему опыту, как раз в технические помещения и надо смотреть в первую очередь, — не отступала она.

Он сделал один неспешный, но весомый шаг ближе, и теперь их разделяла лишь широкая стойка администратора, казавшаяся вдруг хлипкой и символической.

— Слушайте меня очень внимательно, — произнёс он так тихо, что администратор, перебирающий бумаги в двух шагах, гарантированно не мог услышать. — У вас есть ровно одни сутки, чтобы самостоятельно понять, в какое место вы на самом деле приехали. Потом этот центр начнёт с ещё большим интересом понимать, кто вы такая на самом деле.

Она удержала его тяжёлый, давящий взгляд, не позволив себе отвести глаза.

— А вы? Вы уже для себя поняли, кто я?

— Я понял, — сказал он без колебаний. — И именно поэтому я вас сейчас предупреждаю. В последний раз.

Ей захотелось спросить “почему?”, спросить, что скрывается за этой странной, почти человеческой щелью в его броне, но она знала твёрдо: лишний вопрос в такой ситуации — это подарок тому, кто держит все ответы при себе. Вместо этого она спокойно взяла расписание, аккуратно сложила его и спрятала во внутренний карман своей папки, и в груди под рёбрами зародилось странное, неприятное и одновременно будоражащее возбуждение — то самое, которое всегда приходит, когда абстрактная опасность вдруг обретает вес, запах и направленный взгляд, становясь чем-то личным. Где-то внизу, под сияющими идеальной чистотой коридорами, под ногами у этих размеренно гуляющих пациентов, безостановочно работал огромный, отлаженный механизм, который терпеть не мог живых, любопытных свидетелей.

И теперь этот бездушный механизм уже знал её имя. И, что гораздо хуже, она теперь тоже знала о его существовании. Игра началась.

Глава 2. Право прохода

Её поселили в гостевом крыле, которое называли “резиденцией для специалистов”, хотя по сути это был аккуратный аквариум: стекло чистое, вода тёплая, а крышка — на замке. Комната выглядела безупречно, вплоть до одинаково сложенных полотенец, и именно это раздражало сильнее всего: слишком много заботы там, где обычно прячут контроль.

Через двадцать минут после заселения в дверь постучали один раз — коротко, без сомнений. На пороге стоял начальник охраны, и за его плечом коридор сразу стал чужим. Он не заходил, пока она не кивнула, будто отмечал: у людей есть привычка приглашать, а у него — привычка заходить и без приглашения.

— Проверка условий проживания, — сказал он, и по тону стало ясно: это не вопрос сервиса.

Она молча отошла от двери, давая пройти, и он вошёл, но не осматривая интерьер — осматривая её. В комнате не было ни одного предмета, который мог бы стать оружием, и всё равно казалось, что он пришёл зафиксировать, где уязвимые места.