Татьяна Осина – Архивная папка (страница 5)

Она закрыла карточку и попыталась открыть журнал изменений — раздел, куда обычные пользователи почти не заходили. Доступа не было.

Лера медленно выдохнула. Ей нужна была не система. Ей нужен был человек, который знает, кто в архиве умеет «добавлять поля».

Она вспомнила ИТ-шника и его взгляд, когда он закрывал окно, будто закрывал не программу, а рот. Он не станет помогать напрямую. Но есть люди, которые любят говорить — если говорить о чужих вещах.

Лера поднялась и пошла в реставрационно-переплётную мастерскую. Туда редко заглядывали «офисные» сотрудники: там всегда пахло клеем, тканью, пылью и терпением. В мастерской работали женщины, которые относились к документам как к телам: не трогали лишний раз, знали, где болит, и умели скрывать шрамы.

За длинным столом сидела Галина Петровна — маленькая, сухая, с такими спокойными руками, что рядом с ними хотелось говорить тихо.

— Лера? — Галина Петровна подняла глаза. — Ты чего такая?

— Мне нужно спросить, — сказала Лера. — Про прошивку.

— Про какую? — в голосе не было интереса, только привычка уточнять.

Лера достала из блокнота фотографию стола — не показывая самого смысла, только достаточную часть кадра — и увеличила участок с узлом. Это был не идеальный снимок, но нитка и характер затяжки читались.

— Такой узел, — сказала она. — Видели?

Галина Петровна взяла телефон двумя пальцами, как берут чужое доказательство, и приблизила экран.

— Видела, — сказала она через секунду.

Лера почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Часто?

— Нет, — Галина Петровна вернула телефон. — Не часто. Но узнаваемо.

— Кто так делает? — спросила Лера.

— Люди, которые не учились у нас, — сказала Галина Петровна и посмотрела на Леру так, словно оценила риск вопроса. — И которые не любят оставлять лишнего.

Лера молчала.

— Знаешь, что самое странное? — продолжила Галина Петровна тише. — Такой узел не любят реставраторы. Он “красивый”, но неудобный: если нужно перепрошить, приходится срезать больше. А вот если тебе нужно, чтобы никто не перепрошивал… тогда да.

— Тогда он удобный, — сказала Лера.

Галина Петровна кивнула.

— Откуда у тебя это? — спросила она.

— Из возвратов, — ответила Лера. — Подшивка не соответствовала обложке.

Галина Петровна не удивилась — и это было самым страшным.

— Бывает, — сказала она слишком спокойно.

— Бывает? — Лера не удержала нотку.

— Лера, — Галина Петровна посмотрела прямо. — Ты не первая, кто видит “бывает”. Просто не все потом приходят спрашивать про узел.

Лера чувствовала, как разговор идёт по краю чего-то негласного. Мастерская была местом, где знали о следах правок больше, чем отделы учёта, но умели делать вид, что ничего не знают.

— Когда вы видели последний раз? — спросила Лера.

Галина Петровна на секунду задумалась.

— Месяца два назад, — сказала она наконец. — Принесли дело “на укрепление корешка”. Не наше. Мы такое не делаем на чужих фондах без распоряжения. Но распоряжение было.

— Кто принёс?

— Не из наших, — Галина Петровна пожала плечами. — Мужчина. Вежливый. Не запомнишь. Знаешь таких? Они как мебель: стоят в комнате, и ты не понимаешь, когда вошли.

Лере стало нехорошо — не от описания, а от совпадения с тем, что уже складывалось в её голове.

— Он называл себя? — спросила Лера.

Галина Петровна посмотрела в сторону, туда, где на полке стояли банки с клеем.

— Не хочу, чтобы ты утащила меня в это, — сказала она.

— Я не утащу, — ответила Лера и поняла, что звучит как человек, который обещает то, что не может гарантировать.

Галина Петровна вздохнула.

— Его звали… кажется, Савельев, — сказала она. — Но это могло быть и не имя. Он сказал: “Я по поручению”. А по чьему — не сказал.

Савельев. Лера повторила про себя фамилию, чтобы закрепить её в памяти, как закрепляют в описи номер дела.

— И вы… что сделали? — спросила Лера.

— Что могли, — Галина Петровна пожала плечами. — Укрепили. Вернули. Под роспись. Всё как положено.

— Под роспись? — Лера оживилась. — У вас должна быть запись.

Галина Петровна посмотрела на неё внимательно и сказала почти сурово:

— У нас есть журнал. Но ты туда не полезешь.

— Я просто… — Лера запнулась. — Мне нужно хоть что-то. Потому что меня уже записали в журнал доступа на время, когда меня не было.

Галина Петровна перестала быть спокойной. Её лицо на секунду стало старше.

— Значит, дошло до тебя, — сказала она.

Эта фраза прозвучала так, будто Лера оказалась не первой мишенью, а очередной.

— Мне очень жаль, — добавила Галина Петровна, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучало настоящее человеческое сочувствие. — Но я ничего тебе не дам. Я могу только сказать одно: если ты начнёшь искать, ищи не в делах. Ищи в доступах. У кого есть право “делать вид, что поля были всегда”.

Лера кивнула. Это было больше, чем ноль, и меньше, чем спасение.

Она вышла из мастерской и остановилась в коридоре. В голове уже крутились варианты, и каждый из них был неприятен. Доступы — это ИТ. Доступы — это руководство. Доступы — это люди, которые никогда не ходят в читальный зал, но знают, кто там был “в18:06”.

Лера вернулась к своему столу и увидела, что мужчина у дальнего окна встал и ушёл. Его место занял другой посетитель — высокий, в тёмной куртке, с папкой под мышкой. Он даже не посмотрел на сотрудников, просто подошёл к стойке выдачи и показал удостоверение.

Лера не слышала слов, но увидела знакомый жест: сотрудница у стойки на секунду задержала взгляд на документе, как будто не хотела запоминать лицо. Потом быстро кивнула и указала рукой на стол.

Человек сел так, чтобы видеть вход в зал.

Лера почувствовала, что это может быть просто паранойя, вызванная усталостью. Но паранойя часто начинается там, где факты уже не помещаются в спокойную картину.

Она открыла почту. Входящие были обычными: запросы, напоминания, планёрка. Потом она увидела письмо без темы, без имени отправителя — только служебный адрес, который система обычно использовала для уведомлений.

Она открыла.

Внутри была одна вложенная картинка — скан заявления. На заявлении стояла её фамилия и подпись. Текст был короткий, официальный: «Прошу предоставить мне доступ в читальный зал в нерабочее время…» и ниже — дата вчерашнего дня.

Подпись была похожа на её.

Слишком похожа.

Лера долго смотрела на скан. Она знала свою подпись, знала, как рука давит на бумагу, где линия ломается, где заканчивается штрих. Здесь всё было правильно — и именно поэтому страшно.

Потому что это мог сделать только тот, кто видел её подпись много раз.

Лера закрыла письмо, не удаляя. Затем открыла блокнот и рядом с записью про 18:06 добавила ещё одну: