Татьяна Окоменюк – Голуби над куполами (страница 12)

– А вот еще одна очень сильная вещь…, – дорвался до свободных ушей соскучившийся по сцене белорус.

– Вань, завязывай с кладбищенской лирикой. На душе и так тошно, – скривился глухой к поэзии Лялин. – Расскажи лучше, зачем в лицедеи подался. Не мог ведь не знать об их «профессиональной» болезни.

– А куда я еще мог податься, если вырос в театре? – поправил тот сползающие с носа очки.

– Дужки надо поджать, – заметил опер. – Давай сюда свой пердимонокль. Я правильно произнес это слово?

– Нет, – замотал головой артист, протягивая капитану очки. – «Пер дю монокль» – это старый театральный термин, означающий крайнюю степень удивления, при котором взлетает бровь и из глаза выпадает монокль. Обычно сие выкрикивают при полном восторге или полной неудаче.

– Надо же! Век живи – век учись.

– … а дураком помрешь, – процедил Паштет себе под нос.

Пока Лялин возился с очками, батюшка еще раз вскипятил воду. Чтобы придать чаю хоть какой-то вкус, порезал яблоко на тонкие, почти прозрачные, пластинки и опустил их в разлитый по кружкам кипяток.

– Так вот, – продолжил свой рассказ белорус. – Театр стал для меня преодолением комплексов. Затюканный мальчишками, незамечаемый девчонками, я был мишенью для острот во дворе, школе, пионерлагере. А все из-за своих огромных, дико торчащих ушей.

Не видевшие до сих пор отклонений во внешности Бурака мужчины стали пристально изучать его уши. Ради этого Пашка даже свесился со своей полки. Не прижатые к голове дужками очков, они оказались не столько большими, сколько оттопыренными. «Разве это трагедия для мужика?» – подумал каждый из присутствующих.

Видя недоумение в глазах сожителей, Иван продолжил:

– «Вот идут трое: Ванек и его уши», – сыпала соль на незаживающую рану математичка Гордислава Ладимировна, и весь класс покатывался со смеху. Друзей у меня не было, приятелей тоже, разве что сосед Генка, с которым мы вместе ходили в школу.

Именно поэтому я все свободное время проводил в театре. На артистов смотрел, как на небожителей и мечтал, что когда-нибудь мои обидчики придут в театр, увидят меня на сцене в главной, обязательно героической, роли и поймут, как были неправы, потешаясь над щупленьким, стриженым «под чубчик», ушастым пареньком.

– Кака трагэдь! – хохотнул Лялин, обсасывая яблочную пластинку. – Дети всегда дразнятся. Меня, например, в школе Лялькой обзывали. Мне это жутко не нравилось, но ничего – выжил.

– Вы, Юрий, часы и трусы не сравнивайте, – махнул Бурак рукой в его сторону. – У вас было отфамильное прозвище. Это не обидно. А я все школьные годы проходил Апахавэлаком.

– Кем? – не поняли мужчины.

– Апахавэлак по-белорусски – Чебурашка. И надо ж было так совпасть, чтоб и соседа моего звали Генкой. Идем мы с ним после школы домой, а нам в спину кричат: «Апахавэлак и яго сябр Алигатар Геннадзь!». Ну, вы поняли: «Чебурашка и его друг крокодил Гена!». От отчаяния в эти минуты я готов был самоубиться.

Видимо, в качестве компенсации природа подкинула мне завидную память. Голова у меня, как мусорное ведро – все, что услышу, аккумулируется и остается там навсегда. Что интересно, я и позже никогда не забывал текст, в каком бы подпитии ни находился. Так вот, ежедневно околачиваясь на репетициях, я автоматически выучил весь репертуар. Весь! Текст каждого актера в каждой пьесе. Когда это выяснилось, меня стали использовать в качестве суфлера, а чуть позже и актера. Я переиграл все детские и подростковые роли репертуара. К моменту поступления в театральный у меня уже был такой послужной список, что нужно было пройти только собеседование.

Можно сказать, что моя детская мечта осуществилась, но… ни лирических, ни героических ролей мне ни разу не предложили, все больше комедийные. А всё они – уши. Что я только с ними ни делал: прикрывал волосами, клеил к голове при помощи жевательной резинки. Чуть позже в ход пошел скотч, затем – клей для гримирования. Я много лет играл с приклеенными ушами. Дома носил обруч, на улице – бейсболку. Сколько себя помню, собирал деньги, сначала на отопластику, затем – на лазерную коррекцию ушного хряща, но не справился – слишком дорогое удовольствие. Осилил лишь очки по спецзаказу, с пружинами, прижимающими уши к голове.

– Что за чушь! – возмутился опер, сжимая и разжимая пружины дужек. – Ты что, голубой? Дмитрию Певцову его оттопыренные уши не мешают быть секс-символом и играть героев-любовников. Или этот… голливудский звездун… – защелкал он пальцами, припоминая фамилию. – Уилл Смит! Этот с лихвой компенсирует лопоухость природным обаянием и чувством юмора. Тут, батенька, дело в чем-то другом.

– Сегодня это совсем не проблема, – подключился к дискуссии Русич. – У нас в монастыре послушник один проживает – Максим, так у него за ушами находятся специальные силиконовые корректоры. Их не видно, они прозрачные. Держатся долго и параллельно лечат ушной хрящ.

– Да ты что! – аж подскочил артист. – Где они продаются?

– Как только отсюда выберемся, подарю тебе этих заушников на пять лет вперед, – протянул ему Юрий очки. – Ты не отвлекайся, рассказывай, как дошел до такой жизни.

Бурак водрузил свой «монокль» на нос, прижал дужками уши и продолжил:

– Когда я уже окончательно махнул рукой на лицедейство, раздался международный телефонный звонок. На том конце провода был мой бывший коллега Димка Ксендзевич. В свое время он женился на москвичке и перебрался к ней в Белокаменную. Супруга воткнула его в кинотусовку. Теперь Димон почти в каждом сериале снимается, поочередно играя то мента, то бандита. Он, когда устроился, и меня туда звал, но я струхнул. Лень, печать никчемности, страх перемен – мои Эринии, витающие над головой, куда б я ни подался. Да и страшно было подвести человека, зная, что вдохновение свое черпаю граненым стаканом…

На этот раз Ксендзевич предложил мне конкретную работу: «Мы запускаемся с сериалом «Послание с «того» света». На трехминутный эпизод нужен актер, способный убедительно сыграть поэта-алкоголика. В кадре он будет пить и читать прозаику-собутыльнику свои стихи». Сказал, что уже показывал мое фото режиссеру. Тот сразу одобрили предложенную кандидатуру, выкрикнув: «Какой типаж!». Вот до чего я допился… Какой срам!

С ответом я долго не раздумывал. Понял: это – последний шанс, и если я его не использую, удача всегда будет отвечать одно и то же: «Ждите ответа… ждите ответа… ждите ответа…». Дав приятелю предварительное согласие, я стал спешно приводить себя в порядок. Пить бросил. Купил палки для скандинавской ходьбы, шагомер с определителем расстояния и потраченных калорий. Утром и вечером ходил на Тропу Здоровья в наш местный лес под названием Пышки. Довел нагрузки до шести километров. Стал принимать контрастный душ. В общем, начал новую жизнь.

Вскоре курьер принес мне билет на поезд, я собрал чемодан, отдал соседке ключ от квартиры и отправился в Первопрестольную. Доехал благополучно. На вокзале познакомился с молодым человеком, он тоже приехал из Беларуси. Поскольку оба хотели есть, – в вагоне-ресторане цены «кусались» – мы решили где-нибудь перекусить. Ну, а дальше, я вам уже рассказывал, зашли мы в кавказскую закусочную, рядом с магазином «Спортивное питание». Съели по два чебурека, выпили по бокалу пива. По всему телу разлилась предательская слабость. Мне сразу стало так хорошо, что уходить не хотелось, однако нужно было еще добраться до моего отеля. Земляку оказалось со мной по пути. Он поймал какую-то машину – какую, убейте, не вспомню, – сильно кружилась голова и асфальт уже плыл под ногами. Бросил я чемодан в багажник, сел на заднее сидение и… все. Больше ничего не помню.

– Ясен перец! – чертыхнулся опер. – Одна капля препарата в напиток, и ты уже – получеловек. Причем, известный всем клофелин уже отошел в небытие. Расслабляющие препараты, которые сейчас применяют преступники, не относятся к сильнодействующим и свободно продаются в аптеках. Надо просто знать, с чем их смешивать и в каком количестве. Тогда даже самого крепкого чела развезет от одного глотка.

– Да разве ж я спорю? – произнес Иван с досадой. – Был бы умным, не сидел бы сейчас за этим столом. Не остался бы без денег, без документов, без мобильника. Спасибо, хоть чемодан вместе со мной забросили. У меня ведь там: туристический раскладной нож с вилкой, ложкой и штопором, две смены белья, банное полотенце, аптечка, несессер с бритвенными принадлежностями… Повезло. Но главная удача в том, что, в отличие от батюшки, попал я сюда в ноябре и был по-зимнему экипирован. Теперь вот своим пуховиком укрываюсь, как одеялом. Набив капюшон полипропиленом, сделал из него подушку. Опять же, термобельишко на мне из шерсти мериноса – кальсоны и футболка. Без них бы уже загнулся – у меня сосуды слабые.

– Дааа, свезло, так свезло, – задумчиво произнес Лялин. – Лучше б ты у вокзальной торговки кулек вареной кукурузы купил.

– Каб чалавек ведав, дзе спатыкнецца[12]. А Ксендзевич… тот, конечно, в розыск не подал.

Ему известно мое пристрастие к зеленому змию. Решил, видно, что я «запил и забил».

– Ладно, мужики, давайте уже спать ложиться.

Поняв, что «тюремное радио» вещание прекратило, Паштет спрыгнул с нар и с ковриком подмышкой потрусил в душевую. Кожа зудела нестерпимо. Мелкая красная сыпь покрыла уже все тело. Как избавиться от этой пытки, он не знал. Случись эта беда три дня назад, он поднял бы на ноги всех «шкуроведов» столицы. Те бы поставили капельницу, выписали нужные таблетки, помазали кожу правильной мазью, а тут…