Татьяна Никитина – Царский крест. Правда о благочестивой жизни и мученической кончине Императора Николая II и его семьи (страница 10)
Оглядываясь назад на жизнь, которую вела Императорская Семья, я должен признать, что этот образ жизни ни в какое сравнение с жизнью магнатов капитала идти не мог. Сомневаюсь, удовольствовались бы короли стали, автомобилей или же нефти такой скромной яхтой, которая принадлежала Государю, и я убежден, что ни один глава какого-либо крупного предприятия не удалился бы от дел таким бедняком, каким был Государь в день его отречения. Если бы его дворцы, имения и драгоценности были бы национализированы, то у него бы просто не осталось никакой личной собственности. И если бы ему удалось переехать с семьей в Англию, то ему пришлось бы, чтобы существовать, работать подобно каждому рядовому эмигранту».
Отец А.А. Вырубовой, известный композитор Александр Сергеевич Танеев, в продолжение двадцати лет занимал видный пост статс-секретаря и главноуправляющего Его Императорского Величества Канцелярией, так что сведения о широкой благотворительности Государя были известны ей из первых рук: «Личные деньги Государя находились у моего отца, в канцелярии Его Величества. Отец мой принял четыреста тысяч и увеличил капитал до четырех миллионов и ушел во время революции без одной копейки. /…/ Тысячи неимущих получали помощь из этих личных средств Государя. Отец мой был очень опечален, когда Государь на докладе о состоянии сумм не обращал внимания на увеличение своего капитала. Отец постоянно получал записки от Государя выдать такому-то с надписью суммы денег. Его расстраивало, когда приходилось выдавать прокутившимся офицерам или Великим Князьям большие суммы. Часто Великие Князья и Княгини писали отцу, прося выхлопотать награды каким-нибудь “proteges”, и это чрезвычайно его волновало, так как все эти награды требовались вне закона и отец соблюдал интересы Государя. Государь рассказывал, как однажды во время прогулки в Петергофе офицер охраны кинулся перед ним на колени, говоря, что застрелится, если Его Величество не поможет ему. Государь возмутился этим поступком, но заплатил его долги».
«В связи с юбилеями 1812 и 1613 годов одна мелкопоместная помещица Курской губернии, имение которой за долги ее покойного мужа (9 000 рублей) продавалось с торгов, обратилась к губернскому предводителю дворянства князю Л.И. Дундукову-Изъединову с просьбой ходатайствовать перед Государем помочь выкупить ее имение. Дундуков, будучи в Ялте, на приеме у Государя, окончив свой доклад, складывал бумаги в портфель, когда Государь, увидав оставшуюся там бумагу, спросил: “А это что?” Князь Дундуков доложил, что это одно необоснованное, незаконное прошение. “Как незаконное?” – и, взяв бумагу, пробежал ее. “Оставьте мне это. Но никому не говорите. Я запрещаю Вам. Я сделаю, что могу”. Через некоторое время князь Дундуков был вызван Государем в Петербург. “Мой вызов Вас удивил? Вы помните о незаконном прошении, которое Вы мне передали в Ялте? Так вот: передайте 12 000 рублей – 9 000, чтобы выкупить имение, и 3 000 – для покупки инвентаря”. Князь не выдержал и заплакал. Государь его обнял и повторил опять, чтобы он никому не говорил об этом. Вернувшись в Курск, князь Дундуков отправился к старушке, чтобы передать ей деньги от Государя. “Ну что, батюшка, отказано?” – “Нет, матушка, не отказано. Его Величество посылает Вам 9 000 на выкуп имения и 3 000 на инвентарь”. Старушка в обморок. Затем написала письмо Государю на старом клочке бумаги, который нашелся в доме. При следующем своем приеме у Государя князь Дундуков передал ему письмо. Государь, всегда сдержанный, не смог сдержать своего волнения при чтении письма. Слезы наполнили его глаза, губы дрожали, и бумага чуть не упала из его рук».
В личном плане Император был необычайно скромен и непритязателен. «Его платья были часто чинены, – вспоминал царский камердинер А.А. Волков. – Не любил он мотовства и роскоши. Штатские костюмы велись у него с жениховских времен, и он пользовался ими». После убийства Царской семьи в Екатеринбурге были найдены военные шаровары Государя. На них оказались заплаты и пометки: «Изготовлены 4 августа 1900 года», «Возобновлены 8 октября 1916 года».
Баронесса С.К. Буксгевден в своих воспоминаниях «Император Николай II, каким я его знала» рассказывает, что в обыденной жизни Государь был очень простым. «Он не носил ювелирных вещей. Его ежедневной одеждой была тужурка. Он любил скромную еду, никогда не требовал каких-нибудь особенных блюд. Во всех резиденциях комнаты Императорской четы были отделаны ко времени их свадьбы и никогда не были снова переделаны. “Напрасная трата денег”, – говорила Императрица. Так их комнаты и оставались к 1917 году». А Анна Вырубова рассказывала о далеко не роскошных царских трапезах: «Утренний и полуденный чай бывали очень скромны. На столе были чай, подсушенный пшеничный хлеб, масло, английские бисквиты. Такая роскошь, как торт, пирожные или конфеты, появлялась редко. Во время войны еда была особенно простая. Государыня – убежденная вегетарианка – никогда не прикасалась к мясу или рыбе. /…/ Перед дневным завтраком и перед обедом подавали закуски на нескольких небольших блюдах. Они всегда стояли на отдельном столике… Во время закусок Император обычно беседовал с гостями; все ели стоя. Государь не любил деликатесы, икра была ему противна. Государыня к закускам прикасалась редко. Второй завтрак состоял из двух или трех рыбных и мясных блюд. К ним подавали несколько сортов вина. На обед после закусок подавали суп с пирожками и еще четыре блюда: рыба, мясо, овощи и десерт. Государь любил только здоровую пищу и никогда не интересовался изысканными блюдами».
Недоброжелатели Царской Семьи усиленно распространяли слухи о пьянстве Государя. Весьма убедительно опровержение этой клеветы отца Георгия Шавельского, последнего протопресвитера армии и флота: «Мне не раз задавали и продолжают задавать вопросы: верно ли, что Государь ежедневно предавался в Ставке неумеренному употреблению алкоголя? Верно ли, что Воейков и Нилов спаивали его? Со дня вступления Государя в должность Верховного и до самого его отречения я состоял в Ставке и всегда завтракал и обедал за одним столом с Государем. Не знаю почему, но я всегда с чрезвычайным вниманием изучал Государя. Меня интересовало каждое слово, каждый жест, каждое движение Государя. Не могло ускользнуть от меня и его отношение к напиткам. …Я не только никогда не видел Государя подвыпившим, но никогда не видел его и сколько-нибудь выведенным алкоголем из самого нормального состояния. Нелепая и злая легенда о пьянстве Государя выдает самое себя, когда одним из лиц, “спаивавших” его, считает генерала Воейкова. Генерал Воейков совершенно не пил ни водки, ни вина, демонстративно заменяя их за Высочайшим столом своей кувакой (минеральной водой. –
Свойственные Царю доброта сердца, искренность, скромность, простота в обращении с людьми и самообладание многими были не поняты и приняты за слабость характера. Но в то же время не только близкие люди, но часто и совершенно посторонние не могли устоять перед обаянием его личности, чувствуя в нем необычайную душевную глубину.
«Сколько лет я жил около Царя, и ни разу не видел его в гневе. Всегда он был очень ровный и спокойный», – вспоминал камердинер Николая II. Сам Государь в беседе с министром иностранных дел С.Д. Сазоновым сказал по этому поводу: «Эту струну личного раздражения мне удалось уже давно заставить в себе умолкнуть. Раздражительностью ничему не поможешь, да к тому же от меня резкое слово звучало бы обиднее, чем от кого-нибудь другого».
«Николая II упрекали за слабоволие, но люди были далеки от истины. Ее Величество, которая была в курсе всего, что говорится о Государе и о ней самой, очень переживала из-за ложных наветов на Императора. “Его обвиняют в слабоволии, – сказала она как-то с горечью. – Как же плохо люди знают своего Царя! Он сильный, а не слабый. Уверяю Вас, Лили, громадного напряжения воли стоит ему подавлять в себе вспышки гнева, присущие всем Романовым. Он преодолел непреодолимое: научился владеть собой – и из-за этого его называют слабовольным. Люди забывают, что самый великий победитель – это тот, кто побеждает самое себя”. Ее Величество возмущала злобная клевета, направленная против Государя. “Удивительно, что его не обвиняют в излишней доброте. Во всяком случае, это было бы правдой!” – воскликнула однажды Императрица».
«Государю были противны всякая игра, всякие замаскированные ходы, всякая неискренность, необходимая якобы для пользы дела. Он предпочитал молчать, вместо того чтобы подобными фразами или поступками скрывать свое действительное отношение к вопросу, как то умеют делать ловкие политики. Он и бывал очень часто молчалив, в особенности когда чувствовал, что его слова могут чем-либо обидеть собеседника, сделать ему больно, но, будучи раз высказанными, эти слова всегда искренно передавали то, что он думал в данное время, не оставляя за собой никакой задней скрытой мысли. За все время довольно близкого общения с Государем я видел его, быть может, слишком часто молчаливым, уходящим в себя, иногда, очень редко, непоследовательным в поступках (всегда в пользу справедливо недолюбливаемых им людей), но всегда деликатным и безусловно искренним и прямым, когда он высказывал свое мнение или убеждение».