Татьяна Никитина – Чжунгоцзе, плетение узлов (страница 12)
— Но ты есть в Промысле Божьем.
— Так значит… значит, тринадцатый век, Псков — вот это вот все… — она уставилась на него, пораженная догадкой. — Значит, это все ты? Да?
— Ну подожди, я ведь еще не начал… — он беспомощно развел руками.
— У себя не начал, но у меня-то… Ах, вот оно что… — Ариша покачала головой. — Ладно, Бог с тобой. Я возвращаюсь, — и она нырнула в прозрачные струи. Нежата какое-то время еще следил за тем, как она идет вдоль реки по проселочной дороге среди лугов, заросших морковником и пижмой, потом обернулся к Арунне, поклонился ей и вышел из пещеры на берег лесной речушки, с медной водой, точно настоянной на лечебных травах.
Нежате казалось, будто он провел в пути всего несколько дней, но, оказалось, тут прошли месяцы. Был, наверное, октябрь: желтые листья почти облетели, а то, что осталось, сбивал ледяной, смешанный со снегом дождь. Путаясь в его струях, будто это были вервия и цепи, Нежата пустился вниз по течению в надежде вернуться в избушку отца Феодула.
***
Проведя в монастыре Линъинсы более полугода, домой Ао Юньфэн собрался только после Праздника двух девяток[5].
Погода неожиданно очень испортилась. Хотя затяжные дожди не характерны для этого времени года, но случаются и такие аномалии.
Странный дождь проливался над Поднебесной в девятом месяце третьего года периода правления Баоцин[6], долгий дождь, такой холодный, точно он брал свое начало не на небе, а в подземной реке — Стиксе, Найхэ, Смородине — и своими тягучими струями, точно нитями, сшивал край неба и угол моря, стягивая тысячи верст, тысячи ли…
Он лил и над небольшой речкой, потерявшейся в лесу в нескольких десятках верст от Смоленска. И лил он оттого, что один неосторожный юноша снова прошел сквозь пространственно-временные врата. И вот, в потоках этого потустороннего дождя двое людей увидели друг друга, хотя находились они на расстоянии… на очень большом расстоянии друг от друга. Увидели — и, странное дело, возможно, просто чудо, сразу почувствовали родство душ.
Один увидел юношу в иноземной одежде с глазами цвета воды и волосами цвета речного песка. Только небожители могут так выглядеть, — мелькнуло у него в голове.
И второй увидел юношу в иноземной одежде…
Видение это быстро рассеялось, и каждый путник пошел своей дорогой. Но забыть об увиденном было уже нельзя.
[1] Василий Великий. Толкование на Шестоднев, гл. 1
[2] Василий Великий. Там же.
[3] Василий Великий. Там же, гл. 2
[4] А. Ахматова, Читая «Гамлета»
[5] Девятый день девятого лунного месяца, то есть примерно начало октября
[6] 1227 год. А пойдите проверьте, было или не было.
[7] Глаза феникса — глаза удлиненной миндалевидной формы с небольшими лучистыми морщинками на конце.
Глава 6. Лунная фея является, в свежесть одета
Ао Юньфэн вернулся из Линьаня в Чанша весь промокший, потому что одежда в дороге плохо сохла, простуженный и несчастный.
Он сразу хотел написать господину Сяхоу, что отказывается заключать помолвку с его дочерью, что сдавать императорский экзамен он не будет и что вообще уходит в затвор. Но матушка его не могла такое допустить. Приговаривая: «Что ты в бреду понапишешь?!» — она уложила сына в постель.
Впрочем, Ао Юньфэн и правда перестал готовиться к экзамену, читать необходимую литературу, писать сочинения… А письмо господину Сяхоу все-таки передал. В письме том было написано,что Юньфэн не станет сдавать столичный экзамен, поскольку мысли о чинах ему противны, почет, богатство — все слова пустые, ненужные бренные заботы. И что теперь его мечта «уйти от грязных дел мирских, чтоб самому себя сберечь»[1]. Жениться же он больше не желает, так что Сяхоу Сюэлянь от слова свободна. Сам же Ао теперь предастся размышленьям и чтению философов и просит его своей заботой не тревожить. «Всего дороже — это честь, святая честь, честь мудреца»[2].
Как только матушка о том письме узнала, ей стало дурно, и Ао Юньфэн ее отпаивал водою и веером махал, и суетился вокруг нее, почитай, полшиченя[3]. Когда ж она вновь обрела дар речи, то сыну непутевому сказала:
— Ах ты негодник, сяо И[4], негодник! Такой прекрасной партии лишился! Такой возможности стать знатным человеком! Подумаешь, разок не сдал экзамен! Так попросил бы хоть у господина Сяхоу денег, кусок расшитого шелка, яшмовых подвесок и шпилек золоченых и дал бы там экзаменатору какому… Что смотришь на меня как на врага? Все нынче поступают так, бесстыдник! А девушка? Ох, сяо И, мальчишка… Подумай, как ей быть теперь? Когда все знали, что она твоя невеста. И вдруг — пожалуйста! Не хочет он жениться! Так ни на ком жениться ты не станешь? А как же род без продолжения оставить? Кто будет предков чтить? Об этом ты подумал?
Ао Юньфэн, вздохнув, почтительно склонился, поблагодарил за наставление и ушел в свои покои. Не стал спорить с расстроенной женщиной.
С тех пор Юньфэн, действительно, почти не выходил из кабинета, читал, размышлял, играя на гуцине. Вот и праздник фонарей настал, и друзья заглянули с вином по привычке, но Ао Юньфэн не вышел: сказался больным. Ни с кем не хотелось встречаться. Матушка лишь разводила руками, но как бы она ни ворчала, сколько бы ни взывала к его совести, ничего поделать с сыном не могла. И, наконец, ей это надоело. Она пришла в сыновние покои и принялась его отчитывать, мол, как не стыдно! Она заведует приходом и расходом, ведет хозяйство, сына кормит-поит, а он сидит, раздумьям предается. Добро б, как раньше, готовился к экзаменам, но нынче! Он не берет заказов, не рисует, не реставрирует потрепанные свитки. И, кстати, ученик его любимый ему нижайше кланяется.
— Что же, как вам угодно, матушка. Где свитки? Где заказы на каллиграфию?
— Вот свитки, вот красная бумага — здесь про девушку напишешь. Вот набело переписать просили… Когда ж ученику к тебе явиться?
— Пускай приходит завтра в начале часа Коня.
И матушка, довольная, ушла, а Юньфэн принялся за работу.
Сюэлянь, едва узнав, что Ао вернулся, послала к ним служанку все разведать. Расстроилась невероятно, услышав, что Юньфэн провалил экзамен и впредь его сдавать не желает. А уж когда отцу послание принесли, где юноша отказывался от помолвки, Сюэлянь в слезах отца просила простить студента, подождать немного. Вдруг образумится?
— А если нет, отец, мы сами можем убедить его на мне жениться. Ведь посуди: все знали, что договор у нас с ним был, хоть не было помолвки. Когда узнают, что Ао не хочет брать меня, пойдут такие пересуды! Кто ж в жены после этого меня возьмет? А коли меня в паланкине к нему принесут с приданым, то волей-неволей придется меня взять.
Сначала господин Сяхоу не хотел слушать дочку, но, поразмыслив немного, решил, что не так уж она не права. Хорошей жене, которая умеет быть ласковой с мужем, несложно его потихоньку направить, настроить. Глядишь, Ао Юньфэн начнет заниматься и сдаст столичный экзамен, получит хорошее место, почет и богатство…
И хотя неосторожной выходкой юноша поверг достопочтенного господина Сяхоу в гнев и недоумение, дева Сюэлянь, несмотря на нежность и невинность, своего добиваться умела. Она-таки успокоила отца, убедила его договориться с матерью Ао Юньфэна, и без конца повторяла, что, выйдя за него, сумеет переубедить упрямца.
Пока господин Сяхоу вел переговоры с матушкой Ао, пока сваха так и бегала из дома Сяхоу в дом Ао, пока ждали счастливого дня, Сюэлянь задумчиво перебирала струны лютни-пипа и напевала:
Была весна,
Когда, надежд полна,
У зеркала с подставкою красивой
Сидела я. Вновь зацветают сливы,
Но я одна.
В саду, в цветах,
Гуцинь твой перестал
Звучать, но отчего же
Луны мелодия по-прежнему тревожит
И сердце бьется в такт?
Надежды нет,
Цветы засыпал снег,
Вино для подношения пролито.
Но, может, жар свечи, тепло молитвы
Вернут тебя ко мне?
Если бы Юньфэн не ушел в затвор, он бы заметил, что происходит нечто странное: матушка постоянно с кем-то пьет чай и ведет беседы, его не бранит и не упрекает, напротив, покладистой стала и мягкой. Его кабинет располагался в глубине двора, до него суета не доходила, так что Юньфэн и не приметил, как несколько дней подряд в кухню несли припасы, как дым поднимался над очагом, ароматы еды наполняли воздух. Саньюэ ходил с загадочным видом, но Юньфэн и этого не замечал, погруженный в свои думы, свои свитки… В один прекрасный день слуга на завтрак и на обед принес Юньфэну только чжоу и овощи, однако тот и теперь ничего не заподозрил.
И вот ближе к вечеру матушка вошла в его покои, неся нарядную одежду, и ласково попросила переодеться.
— Что за праздник? — не понял Юньфэн. — Зачем так одеваться? В красное? — лишь теперь он заподозрил неладное.
— У нас нынче гости, — уклончиво ответила матушка. — Оденься и выходи поскорее встречать.