Татьяна Никандрова – Слабо не влюбиться? (страница 28)
На самом я без понятия, сколько у Тёмы с собой налички, просто дальше наблюдать за тем, как его охмуряют, нет сил.
— Вообще-то есть! — возмущенно вставляет Соколов.
Вы посмотрите, и дар членораздельной речи к нему сразу вернулся!
— И еще он несовершеннолетний! — продолжаю отпугивать танцовщицу. — Так что формально то, что вы ему предлагаете, уголовно наказуемо!
Девица недовольно кривится и, выдохнув пару непечатных слов, отправляется на поиски следующей жертвы.
— Ну и зачем ты это сделала? — кисло интересуется парень.
— Мы не за этим сюда пришли, — отрезаю я. — Ты мне еще спасибо скажешь!
— Не будь занудой, Солнцева! Я скоро в армию ухожу! Мне нужны яркие воспоминания!
— И сейчас ты их получишь, — заверяю я, заметив приближающуюся к нашему столу официантку с тарелками членистоногих на подносе. — Ярче некуда!
Соколов осуждающе качает головой, но от спора воздерживается. Наверное, в глубине души и сам понимает, что приваты со стриптизершами — это уже чересчур.
Когда тарелки с деликатесами оказываются перед нами, мы с Тёмой синхронно морщимся. Смотрятся жареные насекомые, прямо скажем, неаппетитно. Глядя на них, я чувствую, как мой желудок с громким воплем «не-е-ет!» съеживается от страха, но пути назад не существует: спор есть спор.
Деловито оторвав своему жуку лапки, я подношу его к лицу и тихо выдыхаю:
— Прости, дружище. Никто из нас не хотел этого.
А затем жмурюсь и дрожащими пальцами закидываю его в рот.
Первые впечатления выходят смазанными. Во мне слишком много эмоций, поэтому рецепторам не сразу удается считать новый вкус. Вторая попытка оказывается более удачной, и у меня наконец получается распробовать деликатес.
— Ну как? — внимательно наблюдая за моей мимикой и невольно копируя ее, спрашивает Тёма.
— Похоже на пережаренную курицу, — медленно пережевав, отвечаю я.
— То есть вполне съедобно? — воодушевляется он.
— Да. Я думала, будет хуже.
Как ни странно, я съедаю аж полтарелки своих жуков. А Соколов вообще уминает всю, заявив, что его сверчки по вкусу напоминают арахис. Набив животы насекомыми, мы с другом довольно улыбаемся друг другу и поднимаем в воздух бокалы с газировкой.
— За наш улетный вечер, малая, — друг озвучивает тост. — Ты круче все!
Мы лихо чокаемся, обливая пальцы сладкой шипучкой.
В глазах Тёмы искрится нежность, и у меня на душе вдруг становится как-то теплее. А ведь он прав: вечер и правда вышел замечательным! Купание в фонтане, общение со стриптизершей и поедание жуков — как же мне, оказывается, этого не хватало!
Глава 29
Минувшая неделя напоминает фрагмент из прошлого, потому что мы с Тёмой проводим уйму времени вместе. Сходим с ума, дурачимся и надрываем животы от смеха. Внимание, которое раньше доставалось Диане, теперь перекочевало ко мне, и я, если честно, никак не нарадуюсь тому, что она уехала.
Благодаря Соколову даже экзамен по русскому языку, состоявшийся на днях, проходит гладко и без лишних нервов. Пребывая в приподнятом настроении, я играючи справляюсь со всеми тестовыми заданиями, на энтузиазме строчу сочинение и с легким сердцем покидаю аудиторию.
Знаете, почему классно быть хорошистом? Потому что никто не строит завышенных ожиданий на твой счет. Тебе не требуется сдавать экзамен на сто баллов и непременно доказывать всем, что ты большой-пребольшой молодец. А вот у отличников, увы, совсем другая история. Прессуют их нехило. Так, что не продохнуть.
Взять, к примеру, Лерку. За год учебы в одиннадцатом классе она сникла прямо на глазах. Училась не то что днями — ночами напролет. Ходила вечно невыспавшаяся, уставшая, и даже отношения с противоположным полом как-то резко перестали ее интересовать.
Я относилась к загруженности подруги с пониманием — как-никак человек занял призовое место во всероссийской олимпиаде по физике! Понятно же, что такие достижения просто так не даются, для этого нужны жертвы. И в Леркином случае жертвой стала ее личная и социальная жизнь.
— Ну как третье задание из части С? Справилась? — спрашиваю я у Грановской, когда мы выходим с консультации по математике.
Лерка идет чуть впереди, и внезапно меня пронзает неприятная мысль: она так исхудала в последнее время. Если раньше подруга относилась к категории девушек с аппетитными формами, то сейчас стала напоминать тощую, вечно недоедающую модель. Гроновская по-прежнему красива, но теперь ее красота отдает немного нездоровыми оттенками.
— Да, — кивает она, не оборачиваясь. — Быстрее бы уже отстреляться. А то мозг от этих формул плавится.
— И не говори. Я мечтаю о том времени, когда экзамены наконец будут позади!
— Угу, — Лерка подходит к окну и опирается на подоконник. — Так жарко, да? У тебя водички с собой нет?
— Вот, держи, — лезу в рюкзак за бутылкой, умолчав о том, что лично мне совсем не жарко. На улице уже который день не больше двадцати градусов.
Грановская жадно осушает бутылку и, утерев губы тыльной стороной ладони, вновь припадает к подоконнику.
— Лер, все в порядке? — осторожно касаюсь ее плеча. — Ты какая-то изможденная…
— Нормально, не обращай внимания, — отмахивается она. — Просто в последнее время слабость одолевает… Видимо, слишком много нервничаю.
— Да ты не нервничай, — поглаживаю подругу по спине. — Ты сдашь экзамены лучше всех нас вместе взятых. Сама же знаешь.
— Ой, ладно, давай не будем про учебу хотя бы сегодня, — Грановская распрямляется. — Лучше расскажи, какие у тебя планы на днюшку? — играет бровями. — Будем тусить?
— Ну еще бы! — восклицаю я. — Восемнадцать лет, Лерон! Мне скоро восемнадцать, веришь?
— С трудом, — усмехается она. — Совсем большая стала.
— Я думала для начала сходить в боулинг, а потом всей компашкой рвануть ко мне на дачу с ночевкой, — вдохновенно делюсь я. — Шашлык-машлык, все дела.
— Родаков, надеюсь, на даче не будет? — опасливо интересуется Лерка.
— Ну какие родаки, Лер? — хихикаю. — Я ведь и сама взрослая!
— Круто, — одобрительно тянет она. — А Соколов? Со своей мисс «ржу как лошадь» припрется?
Это мы так за глаза Диану называем. Она во всем хороша, но смех у нее правда ужасный. Даже мой, хрюкающий, по сравнению с ее, трескуче-каркающим, куда благозвучней. Когда Орлова хохочет, все вокруг тотчас начинают тосковать по берушам. Только один Соколов этого не замечает. Оказывается, любовь не только слепа, но еще и глуха.
— Нет, Диана в Испанию уехала, — довольно сообщаю я. — Так что Тёма один будет.
— Ну слава богу, — Лерка облегченно выдыхает. — Оторвемся как в старые добрые времена.
Обсуждая мой грядущий день рождения, мы с подругой выходим на школьный двор. На улице ясно, хоть и немного ветрено. У ворот курят парни, в числе которых я замечаю Соколова. При виде его высокой широкоплечей фигуры улыбка растягивает губы, сердце радостно екает, а ноги сами несут меня к нему.
— Привет! — невольно любуюсь его развевающимися на ветру волосами, которые с последней нашей встречи стали немного короче.
Тёма отщелкивает в траву окурок и проходится по мне оценивающим взглядом.
— Клевая кофточка, малая. Бабушкина?
— Классная стрижка, Соколов. Проспорил? — тут же парирую я.
— Да нет, — качает головой, посмеиваясь. — Постепенно готовлюсь к армии. Не хочу, чтобы переход на лысину был слишком резким.
— Ой, а сейчас тоже налысо бреют, да? — кривится Грановская. — Без своей шевелюры ты будешь похож на коленку.
— Спасибо, Лер. Умеешь поддержать, — усмехается парень.
Подруга посылает ему примирительный воздушный поцелуй, а затем подходит к забору и, обхватив его пальцами, на несколько секунд прикрывает веки.
— Ты чего, подремать решила? — шутит стоящий рядом Даня.
— Отстань, Громов! Что-то сил нет, — огрызается Грановская, не открывая глаз. — И не дыми в мою сторону! Дышать нечем…
Ребята переключают свое внимание на обсуждение припаркованной неподалеку бэхи, а я пристально наблюдаю за подругой, которая бледнеет прямо у меня на глазах. Кровь стремительно отливает от ее лица, и даже губы становятся белыми-белыми…
— Лер, ты…
Я не успеваю договорить, потому что в этот самый миг ее резко ведет. Грановская заваливается вбок, стремительно теряя равновесие. На реакцию меньше секунды, но я все равно успеваю подскочить к подруге и, если не подхватить ее, то хотя бы смягчить падение.
— Лер! Лера, что с тобой?! — истерично воплю я, заглядывая в лицо подруги, но она не открывает глаз.
Вокруг нас тотчас грудится народ, но я не разбираю звуков речи. Уши закладывает от страха, а по венам едкой отравой разливается паника. Я боюсь! Дико боюсь за жизнь близкого мне человека.