Татьяна Никандрова – Рей и Рита. Прости меня, моя любовь (страница 24)

Рядом с Денисом на стуле сидит его мама, Нина Григорьевна, и ласково поглаживает сына по волосам. В первые секунды успеваю заметить, что они увлечены неспешным разговором, и лицо Дениса кажется как никогда мягким и спокойным.

В любой другой ситуации я бы не стала вмешиваться в их своеобразную семейную идиллию, но сейчас случай исключительный, поэтому без зазрения совести вклиниваюсь в диалог.

– Нина Григорьевна, Денис, здравствуйте! – громко произношу я, приближаясь.

Заметив меня, женщина поднимается со стула и заключает в тесные радушные объятья. Немного оторопев от такой теплой встречи, мягко похлопываю ее по спине.

– Здравствуй, Риточка, – ласково заглядывая мне в лицо, говорит она. – Как хорошо, что ты здесь. Я ведь даже поблагодарить тебя за твою отзывчивость не успела…

– Да что уж вы, – смущаюсь я, заправляя волосы за ухо. – Мне же нетрудно.

Перевожу взгляд на Дениса и ловлю его искреннюю, немного грустную улыбку. Он смотрит на меня так, будто думает о чем-то невообразимо приятном и в то же время невероятно далеком. Может, прошлое наше вспоминает?

– Денис, у меня очень хорошие известия, – говорю я, присаживаясь на краешек кровати подле его ног. – Костров готов принять тебя вне очереди. Для этого ему нужны все твои рентгеновские снимки и результаты анализов.

Нине Григорьевне не удается сдержать удивленный возглас, а Рейман подозрительно сводит брови к переносице.

– Но как тебе это удалось, Рит? – удивленно спрашивает он.

– Если честно, это не моя заслуга, а Мишина, – признаюсь я. – Демид Андреевич – хороший знакомый его отца, вот он за тебя словечко и замолвил.

Услышав имя моего парня, Денис едва уловимо кривится, и на его лице появляется неприязненное выражение.

– Не стоило ему за меня впрягаться, – недовольно отзывается он, переводя глаза на окно.

– Как это не стоило?! – восклицает его мама. – Дениска, ты что такое говоришь?

Рейман молчит, закрывшись в себе, а я пораженно хлопаю ресницами. Не такой реакции я от него ожидала. Думала, обрадуется, благодарить будет, а тут будто обиделся. Что это с ним?

Нина Григорьевна подскакивает ко мне, жмет руку и бесконечно повторяет слово "спасибо", а вот ее сын выглядит чернее тучи.

– Денис, в чем дело? – в замешательстве интересуюсь я. – Мне казалось, ты сам хотел попасть к Кострову…

– Хотел, но не таким путем, – бурчит он, играя желваками.

– Каким не таким? – недоумеваю я.

– Не через твоего любовника! – огрызается парень.

Ничего не понимая, я перевожу взгляд на Нину Григорьевну и убеждаюсь, что женщина тоже пребывает в шоке от поведения сына. Глядит на него с явным осуждением.

– Дениска, – подает она голос. – У тебя какая-то чересчур болезненная реакция… Какая разница, через кого удалось выйти на этого Кострова? Услуги-то его ты сам будешь оплачивать.

– Я не хочу быть обязанным, – Рейман морщится, будто слова, норовящие сорваться с его языка, неприятны на вкус, – этому Мише.

Нина Григорьевна, поднимает на меня извиняющийся взгляд и хрипло произносит:

– Я кофе спущусь попью, тебе принести, Рит?

– Нет, спасибо, – силюсь улыбнуться я. – Не хочется.

Женщина выходит из палаты, оставив нас с Денисом наедине. Я всматриваюсь в его изможденное, но по-прежнему красивое лицо, а он буравит взглядом стену.

– Я хотела сделать, как лучше, а ты ведешь себя, как последний засранец, – укоризненно говорю я. – Если для тебя так неприемлемо, что помощь исходит от Миши, то нет проблем: я откажусь от услуг Кострова и живи, как знаешь.

С этими словами я встаю с кровати и направляюсь к двери.

– Рит, – окликает меня Денис. – Прости, что вспылил… И спасибо. Я правда очень благодарен.

Оборачиваюсь к нему и замечаю, как он нервно комкает пальцами край одеяла. Извинения даются ему с трудом, и он явно наступает на горло собственной песне, принимая помощь моего, как он выразился, любовника. Но деваться Денису некуда, в таком положении, как у него, не до фырканий и кривляний. И он прекрасно об этом знает.

Денис

Я выписываюсь из больницы и вместо своей квартиры, в который жил с девятнадцати лет, возвращаюсь в небольшой, но современный дом с бассейном на окраине города. Его я снимаю по совету Кострова, который заявил, что наличие собственного бассейна избавит нас от необходимости постоянно ездить в реабилитационный центр, а значит, мое восстановление будет осуществляться в комфортных для меня условиях, на дому.

Ознакомившись с историей моей травмы и рентгеновскими снимками, Демид Андреевич сразу заверяет меня, что ситуация поправимая, хоть и сложная. Мне с первого взгляда нравится этот крепкий мужик в возрасте. Серьезный, прямолинейный, но в то же время юморной, он не смотрит на меня с сожалением, не качает головой, разглядывая бумажки с врачебными диагнозами и вообще ведет себя со мной не как с больным, а как с выздоравливающим. И от этого мой позитивный настрой только возрастает.

Стоит мне разместиться в новом доме, как Костров тут же принимается за мое восстановление. Причем капитально так принимается.

Во-первых, по его настоянию, я перехожу на сыроедение и принимаю пищу только маленькими порциями. Костров утверждает, что энергия, ранее затрачиваемая на переваривание больших объемов тяжелой еды, будет перенаправлена организмом на исцеление. Якобы, помимо секса и сильного стресса, пищеварение отнимает у тела больше всего сил.

Во-вторых, каждый день я уделяю не менее трех часов медитациям. Знаю, звучит бредово, но я пообещал себе, что буду не только беспрекословно слушаться Кострова, но и верить в его методы. Так вот, во время этих медитаций я представляю, что мой позвоночник полностью восстановился и чувствую (ну по крайней мере искренне пытаюсь) благодарность за исцеление.

Костров является сторонником теории о материальности мыслей и говорит, что наш разум способен излечить тело. Рассказывая о медитативных практиках, он показывает мне изображения здорового позвоночника, и я мысленно должен реконструировать свой собственный хребет, позвонок за позвонком.

И, наконец, Костров устанавливает у меня дома довольно странную на вид установку в виде платформы с механизмом наклона и выступающим краем, в который нужно упираться ступнями. По его мнению, чтобы в сломанных костях отложилось нужное количество кальция, требуется некоторое гравитационное воздействие на поврежденные сегменты позвоночника.

Каждый день мой реабилитолог (или наставник, как я мысленно стал его называть) перекатывает меня с кровати на эту платформу и наклоняет ее. Поначалу на два градуса, а затем все больше и больше.

К концу первого месяца реабилитации я наклоняюсь уже более, чем на пятьдесят градусов и, что самое удивительное, почти не испытываю боли. Такой прогресс поистине поразителен, учитывая то, что врачи прописали мне строгий постельный режим сроком до полугода.

Однако, несмотря на очевидные успехи, мое внутреннее состояние далеко от идеального. Меня периодически накрывает волнами апатии, я устаю от бездвижья и бесконечной вереницы дней, которые похожи друг на друга, как братья-близнецы. Костров говорит, что в данной период жизни мне стоит полностью сосредоточиться на выздоровлении и отринуть все другие мысли. Но реализовать это на практике получается с трудом.

Например, я просто физически не могу перестать думать о Рите. После выписки из больницы она навещает меня далеко не каждый день, но все равно довольно часто: три-четыре раза в неделю. Приезжает обычно после работы. Красивая, ярко, но со вкусом накрашенная, дорого одетая, преуспевающая. Глядя на нее, я просто не могу не замечать, как сильно она изменилась с тех пор, как мы встречались.

Рита стала более уверенной, более властной, более острой на язычок, и порой мне кажется, что в ней не осталось и следа от прежней вечно смущающейся Веснушки. Но все же это не так. Иногда во время наших пусть не долгих, но все равно очень душевных разговоров в Рите проскальзывает что-то детское, непосредственное, и я с радостью подмечаю, что она все та же девчонка с большим сердцем и невинной душой, в которую я так отчаянно влюбился.

Мне по-прежнему нравится в ней все: губы, глаза, ресницы, манера покусывать ноготь на большом пальце, запах цветочного поля, исходящий от кожи, улыбка и смех, похожий на переливистый звон колокольчика. Рита кажется мне совершенной, и меня катастрофически угнетает мысль о том, что каждый вечер она ложится в постель к другому. Что он целует ее, видит ее голой, занимается с ней любовью, живет с ней. От этих картинок мое сердце изнывает от острой боли, которая, однако, действует крайне отрезвляюще.

Когда Рита ласково смотрит на меня, когда касается пальцами моего лба или сжимает мою руку, я знаю, что это всего лишь дружеское участие, не более. И это осознание помогает мне не раскиснуть окончательно.

Я держусь. Изо всех сил держусь. Общаюсь с Ритой ровно, не вспоминаю прошлое, не требую от нее приходить чаще… Но каждый раз после ее ухода я чувствую черную пустоту в груди. Так плохо становилось в ее отсутствие, так горестно.

Ведь одно дело жить без нее, не общаясь, не видя, не зная, какие мысли у нее в голове. И совсем другое – когда она постоянно рядом. Смеется, шутит, нежно поглаживает меня по голове – тут каждое мгновение подобно пытке. Мне так хочется раствориться в Рите, сказать, что люблю ее, но в то же время в ушах набатом стучит "не моя, не моя, не моя".