Татьяна Никандрова – Никто не узнает (страница 25)
Но внутренняя деловая женщина не позволяет мне так просто пойти на поводу у желаний. В конце концов, чрезмерная увлеченность молодым любовником действительно может негативно сказаться на моей карьере. А она у меня сейчас и так не на пике.
— Ладно, понял, — Богдан чуть сильнее обычного сжимает челюсти, поэтому на них вырисовываются желваки. — Тогда созвонимся.
Как же мне хочется броситься к нему на шею! Утонуть в сильных, расслабляющих объятьях, пропитаться его теплом, засунуть ладони ему под футболку и ощупать твердый пресс…
Но чертово публичное место не дает мне такой возможности.
— Хорошо, пока, — киваю я, заправляя волосы за ухо. — Удачного дня.
Богдан одаривает меня короткой и какой-то чересчур формальной улыбкой, а затем, отвернувшись, шествует прочь. Провожаю взглядом его удаляющуюся широкоплечую фигуру, и на душе вдруг делается нестерпимо горько, будто мы не на день, а на всю жизнь расстаемся.
Все-таки я должна признать, что впала в зависимость от этого парня. От его хищного взгляда, властных рук и сексуального магнетизма. Стыдно, конечно, но в последнее время мое внутреннее состояние характеризуется исключительно одним из двух вариантов: чудесно — это, когда я с Богданом, тоскливо — это, когда я без него. Вот такая вот я стала примитивная.
— Подожди! — не сдержавшись, окликаю его.
К счастью, парень слышит меня с первого раза и тут же оборачивается. Вопросительный взгляд касается моего лица, а еще через мгновенье он устремляется в обратном направлении, мне навстречу.
— Я вечером приеду, хорошо? — шепчу я, наклонившись к его уху. — В этом самом белье, — легонько трясу пакетом с обновками. — Как освобожусь, сразу приеду.
— Я буду ждать, — доносится в ответ горячий шепот, а потом губы Богдана мимоходом задевают мою щеку в коротком чмоке. Столь трогательном и невинном, что у меня даже не получается на него рассердиться за непозволительные вольности в общественном месте.
— Все, я пошла, — смутившись, бормочу себе под нос.
— Ну иди-иди, — насмешливо прилетает мне вслед, и я опять не могу сдержать глупой счастливой улыбки от уха до уха.
— Боже, Кариночка, ты выглядишь просто сногсшибательно! — при виде меня Эдик разводит руками, восхищенно цокая языком. — Не пойму, ты курс мезотерапии прошла, что ли?
— Нет, с чего ты взял? — смеюсь я, подставляя ему щеку для поцелуя.
— Ну, не знаю… У тебя лицо просто сияет! И даже мелкие морщинки разгладились, — он слегка щурит глаза. — Колись, в чем твой секрет?
— Да ни в чем, просто выспалась, — беззаботно отмахиваюсь я.
Слышать такое мнение со стороны, конечно, приятно, но я без него знаю, что с появлением Богдана моя внешность преобразилась. То ли дело в комплиментах, которыми он обсыпает меня по поводу и без, то ли в божественном сексе, который дает заряд безграничной энергии, то ли еще в чем… Но по утрам в зеркале меня теперь встречает не хмурая неврастеничка, а довольная жизнью женщина.
— Готова к совещанию? — Эдик переводит разговор в рабочее русло. — Принципиальные моменты, которые необходимо сохранить в сценарии, выписала?
Сегодня нам предстоит пообщаться с киношниками на тему предстоящих съемок сериала по одной из моих трилогий. Переговоры ведутся уже давно, стоимость выкупа прав согласована, и вот наконец настал момент, когда сценаристы и режиссер захотели обсудить сюжет.
— Да, вот они, — достаю из сумки заранее распечатанные бумаги. — Я немного сократила наш первоначальный список и оставила только то, что на самом деле важно.
— Хорошо, — агент пробегает глазами по листу и коротко кивает. — Ну что, пойдем?
— Пойдем, — соглашаюсь я, и мы вместе направляемся в переговорную.
Совещание, на которое мы планировали потратить не больше часа, затягивается почти на три, и из офиса киношников мы с Эдиком выползаем выжатые до самой последней капли. Когда предметом спора является вымышленный мир, очень сложно отстаивать свою позицию и оперировать разумными аргументами. Как оказалось, моя коронная авторская фраза «я так вижу», для режиссера ровным счетом ничего не значит, и у него есть свое собственное виденье.
Нет, в итоге нам, конечно, удалось достичь определенного консенсуса, но интуиция мне подсказывает, что это далеко не последнее совещание, на котором мне придется с пеной у рта доказывать, что главный герой не мудак и не шовинист, а в первую очередь человек с искалеченной психикой, и что именно его внутренняя борьба является главной темой книги.
Не знаю, откуда в обществе и в культуре взялась эта масштабная тяга к черно-белому, но лично мне отрицание полутонов всегда казалось признаком недостаточно развитой личности. К счастью или к сожалению, в жизни не бывает однозначно плохих или однозначно хороших людей, так же как не бывает мнения, с которым были бы согласны без исключения все.
Мир держится на принципе относительности всего, что в нем есть, и любая попытка возвести какое-то знание в абсолют обречена на провал.
— Молодец, ты его дожала, — Эдик достает из дипломата пачку сигарет. — Будешь?
— Нет, спасибо, — отрицательно мотаю головой. — Я же в завязке.
Положа руку на сердце, это не совсем правда. Стоя на балконе в квартире Богдана, я периодически покуриваю с ним за компанию. Но, сами понимаете, агенту об этом знать необязательно.
Попрощавшись с Эдиком, я выхожу на парковку и в эту самую секунду вспоминаю про телефон, который во время совещания стоял на беззвучном режиме. Извлекаю гаджет из недр сумки и несколько секунд потрясенно таращусь на экран.
Три пропущенных. И все от одного человека. Человека, общение с которым доставляет мне исключительно боль и дискомфорт. Ну, по крайней мере, последние несколько лет.
Набираю в легкие побольше воздуха и шумно выдыхаю. Нужно вести себя по-взрослому. Хватит прятаться в панцирь застарелых обид.
Сжимаю волю в кулак и подношу мобильник к уху:
— Мам, привет. Звонила?
— Здравствуй, Карина. Да, звонила. Могла бы то ко мне сегодня заехать?
Это странно. Очень-очень странно. Особенно учитывая то, что в последний раз я была у матери дома больше года назад. С чего это вдруг она решила проявить гостеприимство?
— Что-то случилось? У тебя все нормально? — после небольшой паузы интересуюсь я.
— Да, у меня все в порядке, — звучит в трубке ее по обыкновению сухой голос. — Просто я хотела с тобой поговорить.
— Ну… Ладно, — я кидаю быстрый взгляд на наручные часы. — Скоро приеду, но только ненадолго. У меня вечером планы были.
— Хорошо, — безэмоционально отзывается она и первая кладет трубку.
Закидываю телефон обратно в сумку и, сняв машину с сигнализации, сажусь за руль.
Я не знаю, зачем мама позвала меня к себе, но, судя по предчувствиям, на приятный разговор надеяться не стоит.
Глава 30
Моя мать, сколько я ее помню, всегда была холодной и в высшей степени рассудочной женщиной. Даже будучи ребенком, я не слышала от нее слов похвалы, которые бы не носили объективного характера. Она поощряла мои успехи в учебе, называла умницей за победы в олимпиадах по русскому языку, а позже не без кичливости информировала подруг о том, что ее дочь поступила учиться в МГУ.
Но ни разу в жизни она не называла меня солнышком, красавицей или доченькой просто так, не за заслуги. Мама не ласкала меня перед сном, не водила в кафе-мороженое и вообще никак не проявляла ту самую грань родительской любви, которую принято считать безусловной.
Она была погружена в себя и в свою карьеру в театре, а во мне видела лишь человека, который должен стать достойным продолжением ее великого рода и гениальной личности. Да-да, моя мать была потомком дворян Араповых, и это являлось предметом ее нескрываемой гордости.
Справедливости ради скажу, что нехватку родительского тепла я всегда восполнял за счет общения с отцом, который был умным, чутким и удивительно понимающим человеком. Именно с папой у меня связаны самые счастливые детские воспоминания: поездка на Байкал, уютные посиделки у камина с кружкой безалкогольного глинтвейна и жаркие споры по поводу недавно прочитанных книг.
Честно говоря, я до сих пор не понимаю, что играло роль клея, на котором держался брак моих родителей. Они были настолько разными — и по характеру, и по увлечениям, и по складу ума, что мне вообще с трудом верилось в добровольность их союза.
Однако, несмотря на мой скепсис по поводу их совместимости, родители жили вместе вплоть до самой смерти отца. Размолвки и ссоры между ними, конечно, случались. Иногда даже очень серьезные. Но о разводе, насколько я знаю, речи никогда не шло.
После папиной кончины мать, которая всегда нездорово тяготела к авторитаризму, сделалась совсем невыносимой, и наше без того прохладное общение стало вовсе сходить на нет.
Чем старше и независимей я становилась, тем сильнее мать критиковала мои книги, мои поступки, мой образ мыслей, мою одежду, прическу и даже макияж. Единственным элементом моей жизни, который, казалось, ее абсолютно устраивает, был Олег. Меня она могла хаять долго и изощренно, а о моем супруге всегда выказывалась только в положительном ключе.
Вот такая вот ирония, господа.
И раз уж мы заговорили о моих душевных болячках, то добавлю, что последней каплей терпения, которая окончательно отвернула меня от родительницы, стала ее фраза «Ты во всем виновата!». Не хочется излишне драматизировать, но тогда эти слова к чертям собачьим размозжили мою и без того искалеченную психику.