Татьяна Никандрова – Бунтари не попадают в рай (страница 60)
Меня ведет в сторону, поэтому я вытягиваю руку и хватаюсь за край столешницы. Скребу ногтями сухое жесткое дерево, чтобы хоть как-то зацепиться за стремительно ускользающую реальность. Удержать ее. Но она, дрянь такая, все равно тускнеет и меркнет…
Глава 74
Стелла
– Стелла, вам плохо? Может, воды? – голос Невзорова звучит глухо, словно продирается через толстую бетонную стену.
– Да… Дайте воды, – хриплю я.
Периферическим зрением замечаю, как он подходит к стоящему у стены шкафу и распахивает его. Бренчание стекла невзначай царапает слух, а через секунду на столе передо мной вырисовывается граненный стакан. Залпом выпиваю воду и тыльной стороной ладони утираю влажные губы. Першение в горле ушло, а вот в груди по-прежнему печет и ноет. Да и голова чумная, будто меня дубинкой по темени ударили. Раза эдак три. С размаху.
– Это… Это какая-то ошибка! – говорю я, дрожа всем телом. – Глеб ни в чем не виноват! Он просто меня прикрыть решил, понимаете?
Невзоров недовольно хмурится, а я принимаюсь обнажать уродливое нутро своей личной трагедии:
– Игорь безбожно пил. А по-пьяни распускал руки. Хотя в последнее время не только по-пьяни… В общем, после очередного синяка на моем лице Глеб предложил переехать к нему, и я согласилась. Узнав об этом, Игорь стал удерживать меня силой, и я ударила его утюгом в висок… А дальше вы и сами знаете, – перевожу дыхание и поднимаю взгляд на следователя. – Глеб не виноват. Разорвите его заявление, если еще не поздно, и возьмите мое.
– Ох, как вы легко рассуждаете, – вздыхает Невзоров.
– Ну какая вам разница, кого сажать? – умоляю я. – Уж лучше покарать виноватого, чем невиновного, верно?
– Я где гарантия, что это не вы покрываете убийцу? Вдруг это вы хотите взять вину Бестужева на себя? Влюбленные женщины порой так безрассудны.
Его вопрос ставит меня в тупик, и я потрясенно смолкаю. Никаких доказательств, кроме собственных воспоминаний, у меня нет. А воспоминания, в отличие, от, например, видеозаписей, не перенести на флешку и не приобщить к делу. По существу, они вообще ничего не значат. Ни-че-го.
– Стелла, я понимаю ваше смятение, но уничтожать заявление Бестужева не буду. У меня нет никаких оснований сомневаться в правдивости его утверждений.
Слова Невзорова окрашены сочувствующими интонациями, но все равно звучат как приговор. Как долбанный приговор моей собственной совести. Да она же меня с потрохами, с костями сожрет! Заживо искромсает!
Какая же я идиотка! Повелась на уловку Глеба, позволила ему принести себя в жертву! Дура! Дура! Дура! Как мне жить, зная, что я сломала судьбу самого дорогого мне человека?!
Кажется, теперь мне известно, что такое настоящая боль: моя душа, потерянная, опустошенная, изувеченная, лишившаяся родственной души, испуганно трепыхается, больно бьется о ребра и вопит, вопит, вопит…
– Вы не понимаете! – я вскакиваю со стула. – Он мальчишка! Глупый мальчишка, совершающий ошибку и из ложного героизма ломающий свою жизнь! Это чертовски несправедливо!
– Стелла, успокойтесь…
– Нет! Я не могу успокоиться! – из моих глаз текут слезы, но голос по какой-то неведомой причине звучит твердо. – Я люблю его, понимаете? Люблю! – в трагичном жесте прижимаю ладони к груди, сильно-сильно, к самому сердцу. – Вы ведь наверняка тоже когда-то любили… Пожалуйста, Антон Павлович, разве я о многом прошу? Я просто хочу, чтобы все было по-честному…
– Это убийство человека, а не какие-то там шутки.
– Я знаю! Я все знаю! Игорь напал на меня, а я спасала свою жизнь. Да, вот такой вот ценой. Может, это прозвучит жестоко, но лучше уж он, чем я, – выпаливаю с придыханием. – Но Глеб… Глеб здесь вообще не при чем! Ну поверьте мне! Прошу вас!
Следователь наблюдает за моей истерикой пристально и не вмешиваясь. Его лицо почти не выражает эмоций и кажется каким-то резко осунувшимся и постаревшим. Передо мной больше нет матерого хищника – только потрепанный жизнью, уставший от бренности бытия человек.
Убедившись, что я закончила свой монолог, Невзоров медленно опускается в кресло и, подцепив зубами сигарету, щелкает зажигалкой. Сделав глубокую затяжку, он выпускает в душный воздух облачко дыма и говорит:
– Знаете, Стелла, может показаться, что я бездушный чурбан, но это не так. Мне крайне импонирует вся эта ваша юношеская пылкость, стремление спасти любимого… Это красиво. Правда, – он снова затягивается. – Главный судмедэксперт района – мой хороший знакомый. И при большом желании мы бы могли замять дело об убийстве. Протащили бы версию пожара, и разбирательству конец.
– Вы… Вы действительно сможете это сделать? – спрашиваю шокировано.
Услышанное настолько дико и невероятно, что я, не совладав со шквалом противоречивых эмоций, бухаюсь обратно на стул.
– Да. Как я уже сказал, я знал Белянского, он был моральным уродом. По этой причине я вполне допускаю мысль, что вы говорите правду. Вот только правда вам не поможет, Стелла. В нее никто, кроме меня, не поверит. Бестужев со своей хулиганской репутацией прекрасно вписывается в дело, и суд не станет слушать ваши трогательные стенания, – Невзоров подается чуть вперед, и его взгляд захватывает меня в безжалостный капкан. – Я вам так сочувствую. У меня ведь и у самого семья, дети… Конечно, есть свои сложности: старшей надо институт оплачивать, у младшей со зрением проблемы – операция нужна. Сами понимаете, цены в частных клиниках космические, а очередь в государственной на несколько лет вперед…
– Сколько? – перебиваю нетерпеливо. – Сколько вы хотите?
Невзоров довольно ухмыляется. Видимо, рад, что я оказалась такой догадливой. Но, если честно, догадливость здесь не при чем. Просто я слишком хорошо знаю людей и их продажную натуру. После смерти отца я запомнила аксиому: чувства – ничто, деньги – все.
Наклонившись над столом, Невзоров что-то пишет на клочке бумаги, а потом пододвигает его ко мне. Перед моим взором возникает число с пятью нулями на конце, и я шумно сглатываю.
Такой суммы у меня нет и не будет, даже если я продам почку. Хотя, если найти очень щедрого покупателя… В общем, оставлю этот вариант про запас.
– Вы знаете, в каких условиях я живу, – говорю хрипло. – По-вашему, у меня есть такие деньги?
– Хозяин-барин, – пожимает плечами следователь. – На нет и суда нет. Заявление с признанием вины у меня есть. О большем не прошу.
Собственное бессилие обваливается на меня сокрушительным камнепадом. Мне тошно, мерзко и снова нечем дышать. А в груди настоящая агония: печет, стонет от боли, огнем горит.
Нет, ну чем только Глеб думал? Неужели рассчитывал, что я смогу абстрагироваться от чувства вины и наслаждаться незаслуженной свободой? Свободой, которая досталась мне
– Сколько у меня есть времени? – спрашиваю бесцветно.
Я не имею не малейшего понятия, как мне добыть деньги, но надежда, как известно, умирает последней.
– До конца недели. Вот мой номер телефона, – Невзоров записывает его на бумажке. – Если будут новости, звоните в любое время.
Испускаю преисполненный вселенской скорби вздох и устремляюсь к двери. К ногам и сердцу словно привязали гири – каждый шаг дается с болью, а за левым ребром нестерпимо ноет.
Я так мечтала забить на все и опустить руки, но теперь понимаю: морального права сдаться у меня попросту нет. Глеб буквально вынудил меня продолжать борьбу. Он словно предчувствовал, что за себя я сражаться не стану, а за него буду биться до последней капли крови.
Глава 75
Стелла
Главная плохая новость дня заключается в том, что моя долбанная почка никому не сдалась. Оказывается, в России продажа органов запрещена законом. Однако это не мешает целым толпам желающих выискивать в Интернете окольные пути сбыта своих «запчастей» на черных рынках. Пролистав несколько десятков форумов, я понимаю, что предложение в этой сфере сильно превышает спрос, и с досадой захлопываю ноутбук.
Какие у меня варианты? Где мне достать столько денег? Кредит мне не дадут. Ценного имущества у меня нет. Можно было бы плюнуть на гордость и пойти на панель, но сколько лет я должна там работать, чтобы собрать нужную сумму? Должно быть, до самой пенсии.
Скрежет входной двери прерывает поток моих мрачных мыслей и, подскочив на стуле, пулей лечу в прихожую.
– Анна Валерьевна, здравствуйте! – начинаю нарочито беззаботно, но, увидев застывшую в коридоре женщину, тут же пристыжено замолкаю.
На ней нет лица. Мать Глеба не просто бледная, а прямо-таки прозрачная. Выглядит так, будто ее обескровили, разом выкачали всю жизнь. Несомненно, она знает. Ей уже доложили. А я, дура, надеялась как можно дольше удерживать ее в неизвестности.
– Глеб в следственном изоляторе, – еле слышно произносит она. – Ты знала?
Во взгляде женщины море неприкрытой, кричащей боли, которая немым укором хлещет меня по щекам. Какая же я, черт возьми, мразь! Из-за меня страдает не только Глеб, но и его ни в чем не повинная мама, которая по доброте душевной впустила меня к себе в дом. Я словно яд, который просочившись внутрь, уничтожает все вокруг.
– Анна Валерьевна, простите, что не сказала сразу, но…
– Его обвиняют в убийстве твоего отчима, – продолжает она, бегая по мне потерянным взором. – Но ведь это неправда… Неправда же, Стелла? Глеб бы никогда… Никогда, понимаешь? Он ведь хороший мальчик… Да, хулиган. Да, безобразник. Но точно не убийца!