Татьяна Никандрова – Бунтари не попадают в рай (страница 37)
И Бестужев, несомненно, догадывается о моих терзаниях. Поэтому и манипулирует. Поэтому и выкручивает руки вот такими вот грязными методами. Он чувствует, что я на грани, и изо всех сил подначивает меня эту грань переступить.
– Довольно! Угомонись, чокнутый! – кричу гневно.
Кричу и тут же замолкаю, осознав произошедшее.
– Уберите его с дороги! – обращаюсь к одногруппникам, ощущая на языке противную горечь поражения. – Живо!
Мою просьбу выполняют незамедлительно. Парни торопливо выбегают на проезжую часть и, подхватив хрипло хохочущего Глеба под мышки, утаскивают его на тротуар.
– Че, испугалась? А говорила, мне слабо, – выдает самодовольно и уверенно. – Все-таки нужен я тебе, да?
Упивается своей властью. Смакует тот факт, что нервы у него оказались крепче. Вот гаденыш!
– Ты будешь гореть в аду! – выплевываю с резко всколыхнувшейся ненавистью.
– Я в курсе. И знаешь, что самое приятное? – Глеб понижает голос до пугающих интонаций. – Что ты будешь гореть вместе мной. Ведь бунтари не попадают в рай, детка.
Поджимаю губы и качаю головой. Как же он бесит! Аж придушить охота! Но публичные выяснения отношений не мой конек. По крайней мере, не в состоянии эмоционального опьянения. Сейчас наговорю или наделаю лишнего, а потом буду жалеть.
Ну, к черту! Лучше уйти. Прямо сейчас. Не мешкая.
– Стоять! – он дергает меня за плечо, вынуждая развернуться и уткнуться носом ему в грудь. – Отвечай, нужен я тебе или нет?!
– Отвали!
Брыкаюсь, пытаясь сбросить его руки, но Глеб не отступает. Наоборот, прет тараном, притягивая меня к себе за талию. В его движениях нет грубости, но есть нетерпеливая, непреклонная решимость. Он будто силится вразумить бьющегося в истерике несмышленого ребенка: во взгляде насмешливая снисходительность переплетается с непоколебимой твердостью.
Глеб цепляет мой подбородок, вынуждая меня смотреть прямо на него, и я, воспользовавшись моментом, кусаю парня за палец. С силой вонзаюсь в него зубами, ощущая на языке солоноватый привкус его кожи. Мне отчаянно хочется сбить спесь с этого наглеца, доказать, что я не слабая, не безвольная, не трусливая…
Но под его мощным натиском внутренние опоры, на которых столько лет держался мой бескомпромиссный характер, предательски надламываются, заходятся извилистыми трещинами и осыпаются в крошку.
Нет. Нет! Я не могу позволить себе сдаться! Не могу разрешить своим неправильным чувствам взять верх над разумом! Мне ли не знать, что ничего хорошего из этого не выйдет?
Моя глупая трусливая мать погубила не только свою, но и мою жизнь. А все потому, что после смерти отца не нашла в себе силы снова подняться на ноги. Она могла бы задаться целью, могла бы вытащить нас из вонючего болота нищеты, но вместо этого рухнула в реку собственных обид и предпочла плыть по течению в беспросветное никуда.
Мне с детства говорили, что я похожа на мать, но я – не она. Я не брошу свое будущее под колеса слезливой сентиментальности, не сдамся на полпути, не смирюсь! Я не такая, как моя мать. Я – не она.
Упираюсь ладонями в грудь Глеба, намереваясь его оттолкнуть, но парень крепко обвивает руками мою спину, сводя шансы на сопротивление к нулю. А затем и вовсе, тяжело дыша, утыкается своим горячим лбом в мой.
То ли от его мужского запаха, то ли от цепкого взгляда, который оставляет горящие отметины на моей и без того пылающей коже, на меня вдруг наваливается сокрушительное чувство неизбежности. Такое сильное и яркое, что ноги сами собой подгибаются в коленях, а ощущение пространства неумолимо мажется и исчезает.
Я смотрю на Глеба и не могу избавиться от сверлящей мысли о том, что в моей жизни с самого начала все идет к концу. Словно я родилась в капкане, и мои попытки выбраться заранее обречены на провал. Вот я вроде рыпаюсь, сопротивляюсь… А ради чего, собственно? Было ли мне хорошо? Чувствовала ли я себя счастливой в своей борьбе? Едва ли. Ведь каждый рывок дается мне через жесть. Через страдания и слезы, заглушенные в подушке. Может, хватит уже?
Бестужев наклоняется чуть ниже, явно целясь в мои губы, но я снова включаю режим дикарки: обхватываю зубами его нижнюю губу и яростно ее прикусываю. До горячего, до соленого. Но Глеб и здесь проявляет чудеса терпимости: не обращает внимания на боль, которую я наверняка ему причиняю, не отступает, не обороняется. Лишь буравит меня пристальным взором, безмолвно умоляя поднять белый флаг.
– Нужен или нет? – его шепот настойчивый, но в то же время нежный.
В нем слышатся отголоски чего-то теплого, светлого и дарящего надежду. Не такую призрачную и обманчивую, как в случае с моей мамой, а вполне себе реальную и живую. Живую надежду на маленькое чудо.
– Ты же знаешь, что нужен, – едва не плача от переизбытка эмоций, выдыхаю я. – Нужен, безумец чертов!
А дальше реальность окончательно выходит из-под моего контроля.
Жаркий, влажный поцелуй бьет по мозгам наотмашь, кружа голову и подгоняя кнутом на миг замершее сердце. Губы Глеба, кажется, повсюду: терзают мой рот, обжигают щеки, скользят по вискам. Он ласкает меня торопливо и вместе с тем упоенно, не давая ни единой возможности опомниться.
Подобно безжалостным океанским волнам, чувства накрывают меня с головой, затягивая все глубже и глубже в пучину. Я погружаюсь в Глеба, тону в нем, и, что самое удивительное, совсем не хочу выныривать. Мне не нужен воздух, не нужна тишина. Мне вообще ничего, кроме него, не нужно.
Вот черт! Кто бы мог подумать, что я обрету долгожданный покой в объятьях неспокойного мальчишки?
Обхватываю шею Глеба и откровенно льну к нему грудью, пытаясь выжать из его щедрого поцелуя максимум. Он сам пробудил спящий вулкан, поэтому теперь пускай не жалуется на ожоги. За минувшие годы во мне скопилось слишком много запретного, непрожитого, и теперь оно с невыносимой мощью рвется наружу.
– Глеб… Глеб! – сквозь пелену нашей взаимной увлеченности прорываются голоса внешнего мира, но мы предпочитаем их игнорировать.
Пусть идут лесом! Не до них сейчас!
– Глебас! Твою ж мать!
Встревоженный возглас Воронина раздается над самым ухом, а в следующее мгновенье его острое плечо беспардонно вклинивается между мной и Бестужевым, оттесняя меня назад.
– Глеб, там… – Никита отчего-то еле дышит. – Там Романова с моста сиганула!
Глава 48
Глеб
– Там Романова с моста сиганула!
Смысл фразы, сказанной Никитосом, доходит до меня мучительно медленно, словно продираясь через толстые стены нахлынувших из-за поцелуя со Стеллой эмоций. Какое-то время я просто тупо пялюсь на одногруппника, пытаясь перевести свой поплывший мозг в режим активного функционирования, а затем, наконец осознав услышанное, рывком дергаюсь в сторону моста.
«Не умеет плавать. Ася не умеет плавать».
Эта мысль тревожным набатом стучит у меня в висках, размазывая по душе отвратительное чувство паники. Помнится, домовенок сама мне об этом рассказывала. Еще давно, месяца полтора назад. Дескать, в школьные годы чуть в бассейне не потонула, потому что какой-то отморозок в шутку сдернул с нее спасательный жилет. Она тогда хлорки здорово нахлебалась и напугалась жутко. Даже предков вроде в школу вызывали – ее и того придурка.
Так зачем же дурында Аська спрыгнула с высоты в холодную воду? Что на нее, черт возьми, нашло?
Наверняка установив личный рекорд скорости, я взбегаю на мост и, обхватив ладонями кривоватые металлические перила, перегибаюсь через них. Долго искать Асю не приходится: ее голова, подобно штурмуемому стихией буйку, время от времени всплывает на мутно-серой поверхности озера, а затем вновь скрывается под толщей воды.
Она тонет. В самом что ни на есть прямом смысле слова. Несильно и как-то несуразно машет руками, пробуя выкарабкаться из воды, как по веревочной лестнице. Барахтается на месте, тщетно пытаясь придать телу горизонтальное положение. Звуков, само собой, никаких не издает и уж тем более не кричит. Потому что на голос попросту нет сил – организму катастрофически не хватает воздуха.
Я не успеваю испытать ни злобы, ни сочувствия… Только страх. Мучительный всепоглощающий страх за жизнь дорогого человека. К счастью, он не парализует, а наоборот, играет роль естественного допинга: еще никогда моя координация не была такой четкой, а движения – ловкими.
Перелезаю через ограждение и, слегка оттолкнувшись, без раздумий лечу в воду. Сейчас главное – не упустить время. Кто знает, сколько Аська еще сможет продержаться на плаву?
Выныриваю наружу и, бегло оглядевшись по сторонам, цепляю взором вяло барахтающуюся в паре метров от меня девчонку. Видно, что силы неумолимо ее покидают, поэтому перепуганное лицо показывается на поверхности все реже и реже.
– Ась, держись! Я рядом! – кричу я, активно работая руками. – Еще немного!
Стоит мне приблизиться к тонущей подруге, как она инстинктивно хватается за меня, тем самым существенно сковывая мои движения. Упирается мне в голову и давит на плечи, лишая возможности дышать. Пытаюсь обогнуть Асю сзади, но она отчаянно сопротивляется, невольно утягивая меня вниз. Глотаю воздуха и на несколько секунд погружаюсь вместе с ней под воду, чтобы там попробовать освободиться от ее судорожных захватов, мешающих нашему общему спасению.
Однако, когда мне наконец удается принять более-менее правильное положение, я осознаю, что девчонка перестала шевелиться и камнем идет ко дну. Подтянуть ее наверх не так-то просто – мешает отяжелевшая от воды одежда. Да и оттолкнуться, чтобы сделать рывок, мне не от чего – до дна еще минимум несколько метров.