Татьяна Немшанова – На таёжной тропе (страница 2)

Колеблюсь. Встаю и иду на юг. Делаю десяток шагов и возвращаюсь. Сажусь на то же брёвнышко. Опять думаю и сомневаюсь: «Вернуться той же дорогой, что шла сюда?.. – легко и не устану. Но там пусто, – ничего не добуду, впустую прохожу. Внезапно, в зарослях тальника Хапаяна промелькнул Дружок. – «Какой-то странный! Или… – не Дружок?.. – слишком тёмный! Как-то необычно ведёт себя?!..». Послышалось непонятное ворчание. И тут! Совершенно с другой стороны, сбоку, со стороны горельника, прибежал Дружка и серьёзно взлаяв, убежал в заросли ручья, откуда слышались непонятные звуки.

– За кем бегает?!.. – не могу понять, прислушиваюсь. Послышалось, словно кто-то заскулил. «Непонятно! – необычные звуки! …Мерещится?!..», – размышляю в недоумении. Присматриваюсь. Показалось, вроде бы Дружка бегает по чьим-то следам, непрерывно мелькая в кустах, – то там, то там! И как-то чересчур шустро оказывается одновременно в разных местах!

Поднимаюсь и иду на север. Делаю пару шагов и заново останавливаюсь. – «Что за чушь?!.. – туда-сюда мечусь!..», – корю себя за метания. И вопреки разуму вновь поворачиваюсь и сызнова иду на север, словно кто-то незримый водит по кругу, не отпускает, заставляет идти в другое место, иным путём. Непроизвольно сам собою взгляд упирается в вывал бурой глины. Там, на рукотворном земляном бугорке лежит старинный ржавый кованый гвоздь, которыми в тридцатые годы прошлого столетия скрепляли громадные брёвна геодезического тригопункта топографы первопроходцы.

Брёвна деревянного монументального сооружения давно сгнили. Высоченная бревенчатая вышка упала под натиском ветров и от ветхости, а гвоздь… – лежит… – ржавый, неровный, более тридцати сантиметров в длину, сантиметр толщиной, четырехгранный. «Нечасто эдакие теперь встречаются! – Лишь в стародавних сооружениях», – поднимаю историческую реликвию геодезии и металлургии, рассматриваю. В душе мельтешит странное ощущение: «Будто бы специально кто-то положил на самом видном месте этот гвоздь и именно для меня!».

Кручу гвоздь в руках: «Тяжёлый! Кованный и острый,– как пика! Таким, – чуть подточить, и медведя можно прошить насквозь, если нападёт», – странная мысль началась мыслиться и не домыслилась, прервалась. Сбрасываю рюкзак наземь и кладу гвоздь в его недра, решив: «В хозяйстве сгодится!». Закидываю на спину, глухо затягиваю лямки; перешагиваю через противопожарную канавку, оторачивающую тригопункт и теперь шагаю домой (в избушку) ближайшим болотным путём, обходя по склону с востока горельник, надеясь по пути набрать черники, – если встретится.

Дружка носится галопом, нюхает следы, работает охотником, – ищет дичь. Минут через пять, ноги с глины ступают на мягкую зеленую моховую подстилку. Тут и там появились молодые сосенки, кедрушки. Они… – ещё вовсе низенькие, едва поднимаются от зарастающей, выгоревшей в лесном пожаре земли. Лес потихоньку восстанавливается, оживает после испепелившего его огня. Выжили и отдельные молодые сосны. Их очернённые, обожженные стволы раздались вширь и упрямо устремились в небо – в жизнь. Не все деревья выжили. Поваленные ветром, погибшие кедры сейчас чернеют обугленными скелетами. Сила земли заботливо обвивает их мхами, ягельником, черничником, брусничником, голубичником. На облетающих в зиму кустиках черники ныне висят обмякшие – подмороженные ягодки. Местами буреют единичные кисточки выспевшей брусники. «Наберу, хотя бы с кружку для пирожков…», – решаю остановиться и собираюсь скинуть рюкзак.

Неожиданно впереди пробежал рысью озабоченный Дружка: «Кого-то гоняет?!..», – туда-сюда, там и сям мелькает его бок. «Какой-то слишком бурый?!.. – то пёстрый!.. – то бурый с белым!», – ничего не пойму!.. – Что происходит?!..». – Кусты качаются! Слышен топот. Беготня! Возня!.. – «Кабаны?!.. – выводок поросят?!..», – пытаюсь рассмотреть мелькающие тени. Внезапно выбегает мой пёс, а за ним бежит нечто бурое с белым пятном… – догоняет! Дружка лихо убегает со всех четырёх лап! – Росомаха?!.. – это уже серьёзно! – мелькает догадка. – Надо выручать собаку! – Делаю шаг вперёд и не успеваю: на меня летят медвежата! Они не видят меня. – Камуфляж при неподвижности растворяет человека на фоне осеннего леса, а медвежата в испуге смотрят лишь себе под лапы, а не вперёд, куда бегут.

– Дело плохо!.. – нужно живо уходить, пока мамашка не объявилась следом за чадами!.. – пытаюсь бесшумно уйти. – Поздно! – Медвежонок пестун, углядев меня, экстренно тормозит всеми четырьмя лапами в метре от моих ног. Он едва не врезался в меня головой! И с перепугу немыслимо шустро карабкается на сосну у меня под носом; забирается на самую макушку – тонюсенькую! С хилыми хрупкими веточками. Раскачивается, рискуя свалиться на мою голову. Остальные «братики и сестрички», обнаружив человека, молниями взмывают на соседние хлипкие молодые деревца. Не досмотрев за их размещением по соснам, пятясь, бесшумно отступаю. И тут замечаю, как мимо, в десятке шагов, внизу, по ручейку, мчится Дружка, а за ним гонится медведь!

– Лишь бы не заметил! – не дышу, надеюсь: не заметит. – Уже почти убежав за Другом в кусты ольхи. – Поздно! – Медведица резко бросает преследование пса, останавливается, поворачивает голову в мою сторону. «Учуяла!», – слеповато внимательно вглядывается в меня. И неожиданно бежит прямо ко мне!..

Продолжаю стоять, не шевелясь. Зверь не выглядит крупным и опасным, но секунды!.. – и из-за склона ложбины прямо передо мной вырастает огромная гора! Перезарядить дробовой патрон на пулю не успеваю. Всё происходит, словно в калейдоскопе, где секунды, миги спрессованы в вечность! А вечность не имеет длительности и измерения. Показавшаяся первоначально маленьким неуклюжим медвежонком, чуть крупнее Дружка, медведица, набирая скорость, выросла в метре – в шаге! от меня необъятным исполином, в десятки раз превосходящим по весу, росту, силе и мощи человека. По-прежнему пытаюсь не делать резких движений, – не провоцировать нападение.

– Уходи! – говорю ей. Она останавливается, молча внимательно рассматривает незнакомку. Свиду выглядит вполне безобидной: «Тёмно-бурое лицо… – вроде бы миролюбиво?!.. – глаза внимательно глядят в мои, – думают, решают…».

– Уходи!.. – говорю, как можно спокойнее. На секунду появилась надежда, что уйдёт. На секунду у неё появилось сомнение: «Не отойти ли?..». И тут! – ору: «Господи! Спаси!», – поняла по выражению медвежьих глаз: «Хищница приняла решение не в мою пользу». – Лютый зверь! Хищник! Она стоит в метре от меня! Знаю, чувствую, – сейчас последует удар, однако стою ещё, решая, как спастись. – Бежать бессмысленно. Медведь вмиг сомнёт, и шага сделать не успею.

Правая рука (лапы медведя охотники именуют руками) бьёт по левому плечу! Чувствую ожог боли, однако стою на ногах, не падаю. Смотрю на руку: рукав энцефалитки ударом когтей разорван насквозь. Понимаю, что медведица «стукнула» не на полную мощь – удар проверочный. – Кость не сломана. Боль терпима. Хотя, может, лишь сгоряча не чувствую. Дальше ждать нельзя, – последует новое нападение, – она решилась, поняла: «Я не ответила на агрессию, не убежала, значит – не опасна», – зверь ситуацию оценил верно. Мгновенно мозг осознаёт всю беспомощность и трагичность ситуации, вероятность жуткого исхода оказаться в ближайшие минуты съеденной медведями заживо. Непроизвольно, сам собою, вырывается крик о помощи:

– Господи, помоги! – взываю к Богам Земли и Духам тайги. Одновременно смотрю вправо, влево, ища выход: «Бежать до ближайшего дерева?.. – не успеть! Залезть на сосну?.. – не успеть!». Делаю шаг влево за ствол молоденькой ближайшей сосенки; прикрываюсь им от прямого повторного удара смертоносных лап. «Господи! Помоги!», – всецело понимаю, что охота началась! – Только не моя… – а её!.. – не на неё, а на меня! Я теперь… – подраненная беззащитная мышка в лапах охотящейся гигантской лютой кошки!», – мозг всё-всё знает! – «Машка – мамашка, – совсем не букашка! А могучий безжалостный хищник! И она ловит меня, как зверь ловит беззащитную дичь – оленя, лося; так и кошка ловит мышку! Только теперь мышь – это я! А кошка – это медведица, – голодная, с голодными медвежатами; не нагулявшая на длинную лютую северную стужу спасительного жира.

Зверюга норовит ухватить меня зубами, зацепить лапой. Прячусь от зубов и когтей за голенькой сосенкой, прыгая, точно боксёр на ринге: в право – в лево; в право – в лево, заслоняясь не кулаками, а тонюсеньким стволиком хилой сосны от прямого, сокрушающего жизнь, удара лапищ.

Ударить на полную мощь лапой «дичь» медведице мешает ствол, за которым пытаюсь прикрыться. – Глаза в глаза… – ровно боец в бою накоротке!.. Изворачиваюсь от зубов и когтей. Хищница не бьёт напрямую, – она боится ушибить о ствол свою ручищу и четко то понимает, – бережёт себя! Зубами также пока ей никак не удаётся схватить человека, – мешает тот же ствол деревца и мои скакания.

Вскинуть ружьё для выстрела не получается, – не успеваю уклоняться от клыков, когтей, и длина ружья меньше, чем расстояние между мной и пастью, – меньше метра! Медведица висит надо мной – сверху! Я ниже её! Нахожусь под ней! И защищает пока от клыков и когтей лишь только сосна. – Господи! Спаси! Господи, спаси! Господи, спаси! Уйди! Уйди!– кричу, всецело веря и надеясь на Бога. Рефлекторно вспомнила только его! До мозга доходит: долго так продержаться не смогу и бесполезно! Зверь движется намного ловчее и быстрее меня. На мне обуты тяжеленные резиновые сапоги – болотники, сверху навьючен станковый рюкзак, ружьё в руке и… – возраст не в мою пользу, давно нет девичьей прыти и проворства. …Спрыгиваю, подобно боксёру влево, зверюга прыгает – влево, наперерез, пытаясь схватить зубами, лапами сшибить. Тут же маятником сигаю вправо, зверь соскакивает прыжком, как тигр, – вправо наперерез, надеясь поймать. Уворачиваюсь от очередного удара. Понимаю: моих сил хватит при подобном поединке едва только на секунды… – дыхание катастрофично учащается, сбивается, ощущаю усталость, силы иссякают…