Татьяна Набатникова – День рождения кошки (страница 8)

Эвридика понимала, что такую фразу гордый дух может исторгнуть лишь на головокружительном подъеме, за которым следует только низвержение. И она выкралась из комнаты Орфея чуть не на цыпочках, чтобы не сорвать камнепад с этого пика победы.

Миф гласит, что Эвридика умерла от укуса змеи. Спасаясь от преследования Аристея, она бежала по лугу, тут ее и настигла смерть.

Как сказали бы современные толкователи, она стала чураться мужчин, и природа не потерпела такого пренебрежения своими законами.

На самом деле никакого демонстративного перехода в стан феминисток Эвридика не совершала. Просто ей больше не подвернулся мужчина, столь же притягательный и желанный, как Орфей. Она не хотела перебивать вкус воспоминаний.

Когда-то Орфей замечательно пел. Он так владел своим голосом, что люди, звери и сама стихия покорялись его мелодиям, как река покоряется руслу. Его пение упорядочивало всякий разлад, как магнит железные опилки.

Эта тайна занимала Эвридику всегда, а в последнее время особенно, когда Орфей перестал петь.

Далеко не всякая, даже гармоничная, мелодия может развить тот мощный прорыв, когда волоски на коже вздымаются дыбом. Когда пел Орфей, эта сила господствовала в каждом звуке без промежутков и пустот.

Эвридике казалось, что человеку рахитически недостает этого воздействия, как необходимого витамина, и душа его чахнет, словно растение без солнца. Она считала, что человека надо как можно чаще доставать волшебным прикосновением музыки. И она в каждую передачу, даже в заунывную беседу с каким-нибудь городским начальником, норовила вставить музыкальный укол, который достиг бы ни о чем не подозревающего слушателя и пронзил бы его, словно стрела Амура.

Она часами просиживала в музыкальной студии, как алхимик в лаборатории, из каждой пьесы выделяя экстракт, наркотическую вытяжку, будто опиум из макового молочка. Она отслушивала и внимательно пропускала через себя, как через сепаратор, бесконечные музыкальные записи. Она колдовала над выборками, как шаман. Далеко не всегда удавалось выделить нектар без потерь, иногда его волшебная сила пропадала на полпути. Ей приходилось предельно напрягаться, и со временем она превратилась в музыкальную колдунью, ведьму звуков. Она забывала есть и пить, она забывала вовремя уйти со студии, пока городской транспорт еще ходит, и ей нередко приходилось шагать сквозь тишину ночного города; казалось, из ушей под давлением лезут звуки, до отказа набившие ее изнутри. Она понимала, почему оглох Бетховен. Может быть, она умерла, может быть, настолько отлучилась от мира, что это больше походило на смерть, чем на жизнь.

И Орфей, сильно ее недосчитываясь, спустился за ней в подземное царство Аида.

Неизвестно, куда к этому времени делась Маргарита, куда они все сходят, подобно прыщам. Бизнес его весь прогорел, кредиты были пропиты и проедены.

К счастью, пальцы еще помнили лиру, а голос, словно корундовая игла, не притупился и в точности следовал дрожаниям звуковой дорожки. И когда он спустился в подземное царство Аида, ему удалось своим пением заворожить адского пса Цербера, который всех пришельцев охотно впускал, но никого не выпускал обратно; он сумел обольстить Харона, перевозчика через реку забвения, и усмирить эриний и прочую подземную свору. Ну а когда он добрался до самого Плутона и его супруги Персефоны, сдвинуть дело с мертвой точки было уже не так трудно. Существа, наделенные силой, попустительствуют слабости куда охотнее, чем ревностные и тщеславные недоростки. Тем более что Персефона, тоскуя по земле, сострадала людям, особенно любящим. Сама она в постылом браке не знала любви, и любовь представлялась ей запредельным чувством. И не было таких уступок, на которые не пошел бы ради нее угрюмый подземный владыка. Самые щедрые дары расточают как в этом, там и в том мире самые нелюдимые существа.

Орфею позволено было забрать жену наверх — если пойдет.

Только пусть Орфей не оглядывается, пока не выйдет за пределы чужих владений.

Орфей уходил из Аида, разрываемый двумя побуждениями: душа рвалась вперед, спеша, пока боги не передумали, и тут же поворачивала назад: идет ли за ним Эвридика? Но оглянуться он не имел права.

По преданию, Гермес сопровождал ее, поддерживая, чтобы она не споткнулась впотьмах на адских тропах.

Она послушно брела — назад к Орфею, как ей сказали. Ей было все равно куда, она продолжала вслушиваться в свою внутреннюю музыку, перебирая мелодии, как скупой рыцарь перебирает сокровища в своих потайных сундуках. Она извлекала из памяти то одну, то другую музыкальную фразу, любовалась ею, сравнивала с третьей, оказывала предпочтение четвертой и потом, отвергнув их все, пыталась создать свою, пятую, ни на что не похожую. Мелодия наращивалась, звено за звеном, как длинная цепь нуклеиновой кислоты, но потом рвалась под собственной тяжестью, и Эвридика кропотливо начинала строительство заново.

Гермес в походном шлеме, приноравливаясь к ее шагу, поддерживал ее под руку и поглядывал вперед, вдаль, где в темноте маячила фигура уходящего Орфея.

И вдруг Гермес остановился, удерживая Эвридику за локоть, она болезненно поморщилась и попыталась высвободиться. Прикосновения бога были ей мучительны, как будто она вся уже обратилась в плазму, чуждую плоти.

— Он оглянулся! — с сожалением сказал бог.

— Кто? — не поняла Эвридика.

Отвечать не имело смысла.

Они повернули назад, но она не заметила разницы: все направления были для нее равнозначны, поскольку музыка не доносилась снаружи, а вся была сосредоточена внутри нее.

Орфей, убитый утратой, не хотел понимать, что их разлука совершилась еще наверху, при жизни. Разлука подстерегает любовь, как хищник, крадется за ней, нападает при каждом удобном случае и отрывает невозобновимые куски.

Он скорбел по Эвридике и не хотел утешения. Женщин он избегал, и если противоположность феминизму можно назвать маскулинизмом, именно за него и растерзали его в конце концов вакханки.

Он принял смерть с упоением: наконец-то они будут с Эвридикой вместе. Но история на этом не кончается (как вообще не кончается никакая история, отмирая, но пуская живые ростки). Можно сказать, трагедия по-настоящему только тут и дала себя знать: они не встретились.

Они, так любившие друг друга и посвятившие один другому лучшую часть своего сердца. Как обманутые вкладчики лопнувших банков.

Тщетно скитался он во тьме сумрачного Аида: бесплотные тени умерших были все на одно лицо, а призвать на помощь Гермеса он уже не мог. И понял, что время свое на земле потратил напрасно.

Говори, Мария!

Иногда лежу без сна, одна.

Э-э-эй! — беззвучное. Оно возносится, растет, множась под куполом ночи. Раскатывается, истончается — тает… Тщетный мой неутолимый зов.

Один был такой эпизод в юности. С выпускного вечера мы тайно исчезли. Он вывел мотоцикл, я в белом платье села в коляску. Ехали долго, отдаляясь понадежнее от села, от людей, от огней, от малейшего звука. С тех пор как мы оставили праздничный зал и канули в ночь, не было произнесено ни слова. Язык отключился, ему не было тут задействия.

Мы ехали, я дрожала, не чувствуя в себе необходимой отваги. Потом остановились. Стало тихо.

Тишина собралась здесь вся, сколько ни есть ее. Мы остались сидеть, кончиком пальца не шевельнуть: тишина, погруженные вместе с лучом нашей фары, как в батискафе, на дно целого космоса. То, что завоевано светом — кусочек пространства, вырезанный из огромной тьмы, — то только наше. Мы, как улитки, вжались в себя, затаились, взгляды держа в освещенном угодье, наружу во тьму их наставить боимся.

Я знала, свергать это иго безмолвия — мне. Встать из коляски, ступить в ночь, в степь. Он не имел права, не смел побуждать меня. На то могла быть одна только добрая воля — моя.

Я медлю, робею.

Он не гасил фару — я знаю почему: чтоб разграничить свет и тьму. Чтоб оставить мне темноту для укрытия. Темнота выручит. И это все, что он мог дать мне в помощь. Остальное должна была сделать я. (Ибо так справедливее и честнее.)

Но меня не хватило. Я приросла к коляске, он оставался в седле, мы были поодиночке. Надо было встать, чтобы очутиться вместе. Страшной священной жертвы требует однажды любовь. Как птица-Ногай, перенося Ивана через пропасть, время от времени поворачивала голову за подкреплением: кусок мяса, глоток питья; а мясо в бочке у Ивана все вышло, а птица-Ногай оборачивает голову и настойчиво разевает алчущий свой, жаждущий клюв. Вынай, Иван, нож, отсекай мясо от своего тела. Иначе вы не преодолеете пропасть.

Какое уж там наслаждение.

Я сидела, презренное ничтожество, трусливо вцепившись в коляску. Он понял, вздохнул, вшлепнул ключ зажигания. Вернулся мир — успокоительно привычный, такой нетребовательный к тебе мир — гул мотора, ветер, огни жилья.

На другой день мы уехали в разные края, и больше нам не случилось свидеться.

Я искала его потом, куда-то писала, но следы потерялись. Позднее, когда у меня появилось достаточно свободы и денег ездить по его розыску, прошло уже столько лет, изменивших мое лицо, что предстать перед моим милым я бы уже не посмела: оскорбить его память обо мне. Да и, наверное, семья, счастье (что, кроме счастья, могло ожидать семью моего милого?).

Счастье, то, чего не умела делать я.