Татьяна Муратова – Грани миров и трепетное сердце обывателя. Рассказы (страница 2)

Вообще-то странно, она самая старая среди беременных и бывших беременных, ей почти сорок. Одной даме тридцать два, и та до появления Тани на правах мудрейшей руководила коллективом. Таня не стремилась на её место, сил нет, лучше поглазеет. Народ смотрел «Гарри Поттера» на компьютере, глотал пустырник и трясся перед уколами. Таню «Гарри Поттер» пугал, она была спокойна и без пустырника, а уколы дарили надежду на прекращение кровопотери и несли реальное облегчение – она опять не в теме. Зато заметила девочку, совсем молоденькую, двадцать лет, и им интересно вместе, хотя общего – ничего. Девочка – дура или не дура, непонятно – такая, как жизнь вокруг. Сиротка, но семью помнила: восемь человек детей, у папы больное сердце, он умер молодым, за ним – мама, несовершеннолетних раскидали по детдомам, потом они все друг друга искали. А у девушки в её двадцать лет – шесть абортов, теперь с парнем родить хотели, но организм сбросить норовил по привычке. Опять Таня шмыгнула носом – у неё-то трое, все здоровенькие.

Днём звонила мужу с радостной вестью: малыш жив, будут сохранять. Лежала Таня на койке в шестиместной палате гинекологического отделения без сил, без здоровья, без таких необходимых финансов, жилья, даже без житейской хватки, без хитрости – и чувствовала себя до безобразия счастливой.

Ночью привезли молодую, невероятно красивую бабёнку. У неё рвота и бессонница, плаксивила с мужем по телефону, а тот называл любимой, котенькой и заинькой – Тане было слышно. Бабёнке сделали укол, и та заснула. Проснулась перед обходом. Врач объяснил пациентке, что у неё паническая атака, – какой он умный, однако. Таня, желая подбодрить молодуху, решила познакомиться:

– Как тебя зовут?

– Таня.

– И меня Таня.

Они засмеялись, после тёзка ушла на процедуры.

А Таня заблудилась. Её отправили на первый этаж в кабинет, где слушают сердце ребёнка, рассказали, как идти, а она заблудилась. «Наверно, не туда иду,» – подумала, не встретив по пути ни души. Уже собралась повернуть, как одна из дверей открылась и два санитара вывезли в коридор на каталке труп. Таня поняла, что это труп по тому, что он с головой был накрыт простынёй, только голые синие ступни выглядывали омертвевшим слепком. Таню эти ступни загипнотизировали. Она смотрела и смотрела на часть того, кто числился в живых ещё вчера, а, может, и сегодня утром, очень долго, минуту или две.

– Как вы сюда попали? – санитар в маске грустно покачал головой.

Второй выступил вперёд, загородив труп собой, и Таня вздрогнула.

– Уходите.

– Куда? – Таня, наконец, пришла в себя. – Я заблудилась.

Она пошла назад, санитары с каталкой – вперёд по облезлому коридору. Тане вспомнилось, как давно школьницей она лежала в больнице города своего детства и там, в зелёном цветущем парке, услышала диалог медсестёр на перекуре.

– Мерзкая работа, никак не могу привыкнуть.

– Привыкнешь.

– Ведь двойня была бы. Мальчик и девочка.

– И мать здоровая, и эмбрионы без патологии.

– Уж лучше б доносила и родила, потом отказалась в роддоме. Живые зато.

– Привыкну? – медсестра всхлипнула.

Таня сразу забыла подслушанное, а сейчас, встретив смерть, имея жизнь в животе, вспомнила. Почему сейчас? Кто знает…

Семейный портрет

1

Женька, близоруко щуря глаза, разглядывала носок. Мужской, размер примерно сорок пятый, чёрный, один. Такой априори не мог принадлежать их семье, дому. Определённо чужой.

Дело в том, что Добрыня, её муж, подобные не носил. Какие угодно носил: жёлтые, белые, зелёные в полоску, но не чёрные. Бзик такой. Да и размер у его ноги деликатный, всего сорок первый, а других мужчин в квартире не водилось. Жили-то вчетвером: Женька, Добрыня, их девятилетняя дочка Федька и девяностолетняя бабушка, мама «любимой» свекрови, никуда за положенные метражи не выходившая, почти глухая. Квартира принадлежала ей, а Женька с Добрыней ухаживали за немощной старушкой и мечтали, что когда-нибудь жилплощадь достанется им по наследству.

Женя взяла в руки телефон:

– Алло, Добренький, это я.

Муж работал шофёром, на звонки отвечал почти всегда, за исключением случаев, когда дрых в перерывах между рейсами:

– Женька, я не заеду обедать, мне хватит того термоса, который ты собрала.

– Хорошо, тогда выкупаю бабушку и напечатаю статью. Добренький, а откуда у нас дома один чёрный носок?

– Какой?

– Ну, чёрный, с белой полосочкой сверху?

– Грязный?

– Н-нет, вроде почти чистый. Это важно?

– Безусловно. Только я чёрные не ношу, ты же знаешь. И почему один? Женька, ты не следишь за порядком?

– Дык я… под диваном нашла, когда пол мыла. То есть ты не в курсе?

– Слушай, отстань с ерундой – думал, что-то серьёзное, раз трезвонишь. Я на трассе, извини. Пока.

Женька вздохнула, пошла к бабушке:

– Вера Родионовна, вы не знаете, откуда под нашим диваном взялся чужой носок?

Бабушка ей улыбалась и кивала головой:

– Погода сегодня чудесная, но я гулять не пойду, ноги болят, голова кружится; вот дочка навестит и выведет на улицу под яблоньку.

Женька, вздохнув, проворчала:

– Дочка ваша уж два месяца глаз не кажет, а во дворе не яблони, а берёзы с сиренью, – и громче: – Чуть позже мыться пойдём.

Откуда всё-таки носок? Не к Федьке же приставать с расспросами?

2

Вера Родионовна тщательно втирала крем в сморщенные руки, после чего села перед зеркальцем и стала себя разглядывать. Ну, да, это она, Вера Родионовна Сипоренко. Или Данилова? Одна из памятных фамилий – девичья, вторая – замужняя, только какая… Ум – не её, словно чужой. Вот глаза серые, водянистые – её, нос крючком, губы узкие – её, лишь морщин много, лезут, непрошенные. Сейчас намазалась антивозрастным кремом для лица, французским, тридцать лет назад купленным, значит, морщины исчезнут. Руки не мешало бы омолодить, да крем жалко, мало осталось, на донышке. Опять же возраст. Верочке уже шестьдесят лет; дочка, зять поздравили, вчера приходили. Сама Верочка кандидатскую защитила, тема: «Влияние глутаминоксоглутаратаминотрансферазы на эволюцию морских растений». Или «Специфика подсчёта рибулозо-бисфосфата-карбоксилазы-оксигеназы на поверхности земного шара»? Чужой ум забыл, какую тему Верочка выбрала. У неё был замечательный ум: два языка, университетское образование, пятьсот тридцать восемь книг в домашней библиотеке, десять сортов чая и поминутный режим дня для дочки. Или для внучки…

3

Добрыня тормознул у ворот домика в деревушке, в которой обитали родители Женьки. Тёща предыдущую неделю грызла нервы своей дочери, а та, в свою очередь, мужнины, так как некому, оказывается, картошку сажать: у самих радикулит, давление; Митька, Женькин брат, запил, а нанимать со стороны работника дорого. Самая подходящая для сего случая кандидатура – зять. Но Добрыне зачем сие нужно? Он для них чужой, не ко двору пришёлся ещё со времён, когда их дочку замуж позвал: тунеядец, урод и безбожник (почему безбожник, интересно?..). Урожаем картофеля родственники делиться не планировали, а потрудиться на посадке призывали, причём через дочку давили. Добрыня целую неделю сопротивлялся, но, когда Женька смешала слезу с визгливыми нотами, сдался.

– Ага, явился не запылился, – прищурила ядовитые глаза тёща.

– День добрый, Светлана Анатольевна. Может, помощь какая на огороде требуется?

– Требуется, ещё как требуется. Пошли, покажу.

– Я ж с дороги. Угостите хоть чаем.

– Чаем пусть тебя жена угощает, дорога не так длинна, сидишь себе с комфортом в салоне, не мёрзнешь, музыку слушаешь, ноги не в кирзачах, носочки вон белые напялил, кроссовочки…

– У меня без чая трудоспособность понижается, до обеда проковыряюсь, а там супчика попрошу.

– Ах ты ж трутень, как есть трутень, у нас в роду таковых нет!

Тёща, ворча под нос о том, что не понимает, как подобный чуждый элемент прибило к берегам их славного семейства, налила-таки зятю стакан чуть тёплого чая, пахнущего листом мяты, и пододвинула блюдо с сухарями. Добрыня почти решился пошутить насчёт ста грамм – просто ради того, чтобы полюбоваться, как багровеет от возмущения хозяйка, – но не стал, обратив внимание, что та и так уже в стадии кипячения. Допил чай, внаглую стащив кусок рафинада, вздохнул и поплёлся в огород. Светлана Анатольевна семенила следом, давая ЦУ. Зять молчал, настроение, и без того раздражённо-обиженное, совсем испортилось. Тёща все три с половиной часа, что Добрыня, обливаясь потом, сажал картошку, стояла над душой и вопила о том, как тот неправильно отнёсся к столь ответственному мероприятию: сажать нужно в ямки, а не в канавки, золы сыпать меньше, а удобрений больше, навоз вкапывать глубоко, а росточки ровно на десять см землёй засыпать… Добрыня молчал, кроша зубы и мечтая о баньке на берегу озера с удочкой и пивом. Когда осталась одна борозда метров на пять, не выдержал; буркнув: «Сами досадите», воткнул лопату в рыхлую землю, отёр пот с лица, сел на травку, вытряхивая землю из кроссовок и уже не белых носков; встав, сплюнул и направился к машине. Тёща верещала следом:

– На своём огороде небось трудился бы не покладая рук, а тут – не себе, и ладно?

4

Вера Родионовна, чистая и помолодевшая, разглядывая две чёрно-белые фотографии на полке этажерки, удовлетворённо кивала головой. Она вспомнила! У неё – внук, Добрынюшка, хороший мальчик, пионер, на плавание ходит, английский язык учит. И название своей диссертации вспомнила, просто сейчас запамятовала. Так что ум у неё хороший, они ещё повоюют!