Татьяна Млынчик – Необитаемая (страница 3)

– Ржала, как дурочка, и говорила, что под дождик из обрывков попала, – Любка хитро сощурила глаза.

Мнение бабушки ее, судя по всему, не волновало: поорет и забудет. Такая реакция поразила меня больше самого факта постыдной находки. Любка была себе на уме, не то, что я. Я бы умерла от стыда, не знала бы, как смотреть в глаза своей бабушке, отношения с которой надо было бы восстанавливать всё последующее лето, случись такое в нашем доме. Я ежилась от страха при одной мысли об этом. Любка же откуда-то знала, что журналы – это нормально, ничего стыдного в них нет, а всё эти крики про проституцию и порнографию – часть идиотской вселенной, в которой жила давно выжившая из ума старуха, и проникать туда Любке было вовсе не обязательно.

Я же обитала во вселенной собственной бабушки – поэтому страшилась ее осуждения, нового мнения о себе. Раз взрослые об этом не говорят – значит, это что-то запретное. Как курение. Значит, всё, связанное с этим, стоит держать в секрете. Ведь их реакция – непредсказуема. Реакцию Любкиной бабушки я уже узнала, и, хотя и подозревала, что моя бабушка – другая: она носила спортивный костюм, короткую стрижку, целыми днями работала в саду и читала, – тем не менее, рисковать мне не хотелось. Легче было притворяться, что соблюдаю все правила (которых, кстати, никто никогда мне не обозначал), – и я тоже стала выдирать развороты с фотокомиксами и убирать их с видных мест, прятать в книжном шкафу вместе со старыми, давно прочитанными компьютерными журналами младшего брата.

В вестибюль вышла медсестра в фиолетовом костюме и пригласила меня на прием. Мой врач, высокая дама с копной темных кудрявых волос и длинными ресницами, сидела за столом, деловито уткнувшись в монитор. На стеллаже справа стояли многочисленные рамки с фото детей разных возрастов. Ее это дети, или дети, выведенные в результате ее трудов, спросить я никогда не решалась.

– Итак… – начала она.

– Пришла на осмотр после неудавшегося… – протараторила я, чтобы сразу перейти к сути.

После очередного безрезультатного ЭКО, которое мы сделали накануне Нового года, она позвала меня на прием. Но я была не в состоянии явиться в клинику и обсуждать всё произошедшее с моим телом. Собралась с духом – только сейчас, в середине весны.

– Пожалуйста, – она указала рукой на дверь в соседнюю комнату, где в тени за ширмой притаилось гинекологическое кресло.

Мне не надо было объяснять, что делать, ведь я проходила это уже сотни раз. Зайти за ширму, снять джинсы, носки и трусы, натянуть хлопковые бахилы-тапочки и залезть в кресло. Бёдра улеглись в подставки, и, хотя колени норовили машинально свестись, я уже давно не испытывала стыда или смущения. Она подошла к креслу сбоку и начала делать УЗИ. Уставилась в экран.

– Задержка была последний раз?

– Да, дня на три, – ответила я.

Эти три дня я провела в тайной надежде, что забеременела сама.

– Тут киста, – она ткнула пальцем в черно-белые блики на экране. – Это бывает. Уйдет сама через цикл или прямо в этом, – она пару раз щелкнула пальцами по клавиатуре, потом вынула из меня палочку. – Пойдемте.

С шлепком стянула резиновые перчатки и удалилась обратно за свой стол. Я спрыгнула с кресла, оделась и уселась перед ней.

– Готовы к подсадке в следующем цикле? – она шарила глазами по экрану. – Что у нас там осталось?

– Один, – ответила я. – Он один.

– Теперь вижу.

– Он как по качеству? – я не сразу набралась смелости, чтобы задать вопрос.

– Хороший, – она кивнула. – Можно делать.

– А киста?

– Предлагаю встретиться через две недели, убедиться, что она рассосалась, и тогда… Вы же готовы начать в следующем цикле?

– А чего тянуть? – встрепенулась я, словно всё было заранее решено.

На самом деле, я еще не обсуждала этот вопрос ни с собой, ни с мужем. В голове лишь мелькнуло циничное осознание, что перенос во много раз дешевле полного цикла ЭКО, и поэтому можно провернуть дело, не откладывая. Здесь, в кабинете этой уверенной, лет на пять старше меня женщины с цепким взглядом всё казалось простым и логичным. Вот таблицы на экране ее компьютера, вот фотки изнеженных младенцев, вот деликатная медсестра, вот зеленая книжица, что полагалась каждой, кто проходит тут процедуру экстракорпорального оплодотворения, в которой врач уже пишет план действий…

Все часы, проведенные в рефлексии, улетели куда-то в форточку и растворились в стылом воздухе над Малой Невкой. Все вопросы, которые я хотела, но боялась задать, утонули в глотке. Например, почему мне было невыносимо психологически после очередной неудачи? Почему, просыпаясь по утрам, я часами не могла встать с кровати? Не из-за того ли, что уже погибший, но ещё не исторгнутый наружу эмбрион отравлял мое нутро? Это его сизые несуществующие губы нашептывали мне, что прекратить всё это можно – только одним способом? Связано ли это с гормональными препаратами, которые мне пришлось принимать горстями, или еще с чем-то?

Но, разумеется, ни о чем из этого я не спросила. Ее деловой тон, проворность, взгляд, скупость на слова – не располагали к нытью и туманным формулировкам вроде «было скверно на душе». И я запихнула их подальше, как развороты с фотокомиксами в деревенский книжный шкаф. Так, бессознательно, я в четвертый раз угодила в протокол ЭКО. Будто не сама управляла событиями, а они несли меня по реке могучей воли внешнего мира. И чем дольше это продолжалось, тем меньше я понимала, что́ со мной происходит.

Зимой я случайно узнала, что с одной из соосновательниц клиники дружит моя знакомая. Вооружившись рекомендацией, я отправилась поговорить с ней. Мне хотелось обсудить происходящее в доверительной обстановке, без холодного делового взгляда врача на приеме, а заодно избавиться от ощущения, что, поскольку я плачу за эти ЭКО гору денег, то не могу до конца доверять кудрявой врачихе и вежливым медсестрам. Ведь продажа услуг всегда окружена химерами маркетинговых технологий. Откуда я знаю: может, у меня в последний раз не получилось вообще ни одного эмбриона? А в клинике, чтобы не останавливать цикл, каждый этап которого стоит очередного транша с моей карточки, просто играют спектакль? Или они уже давно нашли и знают причину моей бездетности, но не говорят, чтобы я по-прежнему отваливала круглые суммы раз за разом? Поэтому возможность поговорить с кем-то «типа своим» нельзя было упускать.

Соосновательница клиники оказалась коренастой грузинкой в очках-кошечках. Она сразу перешла на «ты» и принялась громогласно меня опрашивать. Когда я сообщила, что уже пятый год пытаюсь забеременеть и три года вожусь с ЭКО, она одернула меня и, загибая пальцы, стала считать – сколько это в неделях, после чего заключила, что эти мои патетические три года на самом деле – всего лишь пара десятков недель в пересчете на голую сумму временных затрат.

– Пойми, ты уже внутри этого процесса! Ничего не поменять, ты не отмотаешь время, это твоя жизнь, – с этими словами она обвела рукой стены вокруг.

Я в ответ рассказала ей о черной тоске на фоне последней неудачи.

– У тебя же всё устроено в жизни, так? – она посмотрела на меня поверх очков. – Всё есть, это видно. А тут, – она хлопнула в ладоши, – не задалось! А тебе надо теперь и это тоже… – Ее речь звучала так, что казалось, это не настоящий врач, а актриса, которую только что загримировали и нарядили в белый халат прямо тут, за ширмой. – Хочешь всего сразу, да?

– Хочу, – эхом отозвалась я.

– Так вот те, кто хотят, моя хорошая, – она поправила очки. – Реально хотят. Бросают на это все силы. Вообще всё. Готова ты на такое?

Я сглотнула и промямлила, что не могу подчинить всю свою жизнь одному лишь ЭКО.

– Вот! – крикнула она и ткнула пальцем в воздух около моего лица. – Вот, куда смотреть надо! А те, кто реально хочет, они…Знаешь, какие они у меня упорные? Они полностью освобождают свое время и мысли, чтобы получить беременность! По полгода отсюда не вылезают. Они живут тут!

Я не знала, что на это ответить. Она наконец угомонилась – и посмотрела в монитор.

– А еще знаешь, что? Вот у тебя, смотрю, никаких проблем, у мужа тоже. Это однозначно клеточный фактор. Может, и поблагодарить надо свой организм, что он не дает ходу нежильцам? Ведь как бывает? Прижиться-то он прижился, а потом – оп! На третьем месяце видим, что плод без рук! Без рук! И что ты будешь с ним делать? Я тебе так скажу – вот этот вот этап, ступень, на которую ты залезть не можешь, это только самое начало.… И стоит как следует обдумать, нужны ли тебе вообще эти проблемы…

По дороге с той встречи я рулила по Адмиралтейской набережной, пялилась на памятник царю-плотнику, на котором Петр похож на пузатую рыбину, и размышляла о том, каким образом забеременевшие жертвы насильников успевают «освободить голову» от других дел, чтобы ребенок незамедлительно пришел в их жизнь.

Вспомнилась повесть Веллера «Самовар». Самовар – это инвалид без конечностей. Герои Веллера – как раз такие инвалиды, они живут в засекреченном госпитале в СССР, и у них особенно мощно работает мозг. Люди Икс жутковатого советского разлива.

Как-то на просторах интернета я встретила историю девушки, которая всем сердцем хотела детей. Из-за проблем со здоровьем мужа им пришлось обратиться к ЭКО. В результате гормональных уколов у нее случилась гиперстимуляция яичников – это когда яйцеклеток образуется слишком много, двадцать, а то и тридцать. После соединения со спермой многие из них успешно оплодотворились – и в криобанк поехало более десяти эмбрионов. Девушка не знала, что так бывает, она не разбиралась в нюансах ЭКО до того, как прибегла к его помощи. Ей подсадили один эмбрион, она родила дочь. Но она не могла перестать думать о десяти других замороженных детях. Она не знала, что́ с ними делать, но не хотела их убивать. Она писала, что, если начнет рожать их по одному, то весь процесс займет больше пятнадцати лет. Но о том, чтобы оставить их в ледяном холоде или отправить в отходы, она не может даже помыслить. Она не могла спать, есть и нормально жить, раздираемая жутким внутренним конфликтом. Она никогда не пошла бы на ЭКО, если бы знала, чем это обернется.