Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 2 (страница 27)
Почему не отправил меня в сопровождении жандармов, тоже понятно: боялся, что дежурный проведет первый допрос и либо заберет себе славу, либо все окончательно испортит. Нет, это дело граф был намерен вести сам.
Это было и хорошо и плохо. Личная заинтересованность — всегда палка о двух концах. Ну, поживем — увидим. У меня на руках была козырная масть: я читал протоколы допросов, которые вел Михаил и примерно представлял как он мыслит. Логично, последовательно и… довольно прямо. Как артиллерист. Куда нацелил пушку, туда и полетел снаряд, что может пойти не так?
Кто-то спрыгнул с козел, послышались отрывистые команды. Открылась дверца и меня одновременно сильно и резко толкнули в спину и «приняли» на руки снаружи.
Мы стояли во внутреннем дворе, за шлагбаумом с будкой, рядом с дровяниками. Никакой «свободы попугаям»: едва мои ноги коснулись мостовой, как руки заломили за спину. не больно, но жестко. Обыскивали молча и без суеты — быстро, сухими хлопками обошли карманы и борта сюртука, так же методично прошлись по ногам.
Когда с обыском было покончено, меня так же молча подхватили под локти и повели через двор к заднему крыльцу. Шли быстро, плотно, так что я едва поспевал ногами по булыжнику, а когда я споткнулся об какую-то выбоину и начал заваливаться вперёд, меня просто приподняли за руки, поставили обратно на ноги и продолжали вести дальше, даже не сбавляя шага, будто ничего не случилось.
— Имя, фамилия, отчество ваши как записывать?
Прикольно… Я ожидал увидеть Михаила Алексеевича, его сиятельство, графа Толя… ан нет — на меня смотрел немолодой, плотный мужчина в хорошо сшитом, но уже потертом мундире.
Лицо у него было спокойное, даже добродушное, словно он собрался не допрашивать, а обсуждать погоду. И только глаза — маленькие, светлые, цепкие — жили отдельно от этого лица, и они уже всё про меня поняли, вывернули наизнанку и теперь просто ждали, когда я начну врать, чтобы получить удовольствие от того, как меня будут уличать…
Я попал! Попал как кур в ощип. Надворный советник седьмого класса Илья Ильич Медников, любимчик Шуваева, в политический сыск попал из уголовного… Волчара. Надо же было так встрять. Уж лучше ревнивый граф, но жизнь редко спрашивает, чего мы хотим на завтрак.
— Ян Казимирович Залесский, — ответил я, осваиваясь на неудобном деревянном стуле.
Заковыристое имя было вписано в мой новый паспорт и я пока не научился на него отзываться. Но выговаривал уже без запинки.
Только сейчас я заметил, что в кабинете мы не одни — за конторкой приткнулся писарь. Интересно, в стенографии шарит?
Илья Ильич сидел за массивным двухтумбовым столом, прямо перед ним была чистая половина, слева — стопка бумаг, прижатая гирькой. На стене портрет государя, под ним медная чернильница и песочница.
А у писаря даже стула нет, только табуретка о трех ножках —заметил я и это почти примирило меня с судьбой. Я — то тут ненадолго, а ему украшать собой этот столярный шедевр до пенсии. Ну, или пока в чине не подрастет. Бедный парень!
— Возраст?
— Тридцать два полных года.
— Вероисповедание?
— Римско-католическое.
Я ожидал брезгливой, осуждающей гримасы, но волчара только кивнул:
— Сословие?
— Мещанин.
— Место рождения?
— Город Ломжа. Ломжинская губерния, царство Польское, — бодро шпарил я. Биография была тщательно продумана, я включил туда только то что проверить было либо невозможно, либо сложно, либо очень долго.
— Где проживаете постоянно и чем изволите зарабатывать на жизнь?
Вопросы сыпались ровно, без нажима. Медников смотрел в бумагу перед собой, не в глаза. Так допрашивают сотого по счёту прохожего — устало, без надежды найти что-то важное.
— Постоянного места жительства не имею. Сейчас остановился в доходном доме Кадышевой на стрелке. Я литератор. Пишу исторические очерки и путевые заметки. Сейчас путешествую по России, собираю материал для книги.
А кем еще я мог назваться? Домашним учителем — где мои ученики? Управляющим — кто хозяин? Даже чертовы артисты имели антрепренера.
— Книга, это хорошо, — покивал жандарм, — а на что изволите, простите за прозу жизни, обедать? Доход с имущества? Эээ… пенсион? — с обоснованным сомнением он пересчитал мои конечности. Их было пять, включая голову.
— Продажа статей. Книг пока не издавал. Не разбогател.
Медников пожал плечами, признавая, что в жизни бывает всякое, наверное, и бродячие литераторы встречаются.
— Паспорт ваш у нас. Посмотрим, что из Ломжи ответят. А пока, молодой человек, поинтересуюсь: почему при вас нет никаких рукописей? Черновиков, там, писем от редакций? Или вы, так сказать, классик и пишете сразу избранное?
— Всё было в саквояже. Три ночи назад в трактире украли — и саквояж, и сюртук запасной, и черновики, и почти все деньги. Осталось только то, что было при себе: паспорт в грудном кармане да мелочь в кошельке. — Я отзеркалил его движение, не специально, как-то само вышло, — Печально, но что поделаешь. Писать заново буду.
— Сочувствую… В участок обратились? По поводу вашей прискорбной утраты? Ага, вижу — не обратились. Отчего же, Ян Каземирович? Не верите в русскую полицию? Или тут иное что?
— Как можно, — я вскинул обе руки, — Я глубоко уважаю нашу полицию. Настолько, что даже не стал вас беспокоить по такому пустяку. Вор с деньгами и черновиками уже далеко, а бумажная волокита только отвлечёт вас от настоящего дела. Но если вы настаиваете — я напишу заявление. Сейчас?
— Всенепременно, господин Залесский, но чуть позже, — Медников поднял голову. — Ценю вашу деликатность, дел и впрямь много. Вот недавно, месяц как, Земляной банк ограбили. Крупную сумму взяли. Слышали, небось?
…Не только слышал но и видел. Даже обонял и осязал.
— И мазурики эти, верите-нет, Ян Каземирович, не придумали ничего лучшего, как дамские чулки на головы напялить!
— Дурачки, — согласился я. И даже не покривил душой. А что, умные что ли? Умные с чулками не заморачиваются, а просто кладут всех свидетелей наглухо. Дешево и сердито. И надежно, как швейцарский замок.
Медников снова уткнулся в бумаги, а у меня за шиворотом поселилась парочка беспокойных ежей.
— Вы говорите как образованный человек. Верно, учились? Диплом, небось, был в том же саквояже? Ну, да ничего, такие документы можно восстановить, а по полицейскому запросу еще быстрее. чем от частного лица. Учебное заведение назовете?
— Варшавский университет, историко-филологический факультет, — готовно кивнул я и сокрушенно улыбнулся, — Не окончил. Недостаток средств. С тех пор много читаю, самообразовываюсь. Руками работать не приходилось — бумаги превозмогал. А что до речи — в Ломже многие поляки говорят по-русски чисто.
Писарь скрипел стальным пером по плохой бумаге, резво и старательно, даже кончик языка высунул.
— Ваше?
Я едва не вздрогнул, настолько быстро и жестко прозвучал вопрос.
На столе лежала записка: лист для письма, оторванный без линейки, криво. Почерк — отдельная песня, две кляксы… и мне даже не было стыдно. Эту эпистолу я нацарапал на почте. тыкая общим пером в безобразно сухую чернильницу.
«Никак нет», — едва не вырвалось у меня. Едва успел прикусить язык. Надо бы все таки осторожнее со словами, а то сгорю как свечка.
— С чего бы вдруг?
— Да хотя бы с того, что повязали вас, господин Залесский, в аккурат на том месте и в то время, что обозначено в записке. Что вы там делали, позволите узнать? Поле, овсами засеянное, не Французский бульвар и не набережная. Ежели б вы художником назвались, тогда вопросов нет, вот вообще ни одного. На плэнеэр господин выехали, пейзаж писать… а литератор… хм…
Интересно, он издевался? Точнее, как именно издевался. Просто от скуки, или у этого волка на меня что-то было. Но что? Думай, голова, шляпу куплю. Приличную, а не это безобразие. И кок мерзопакостный состригу к черту!
— Гулял я. Дышал воздухом. Вечер выдался тёплый, хотел пройтись перед ночлегом. Хозяин трактира посоветовал посмотреть опушку — живописное место. Мысль обдумывал. На ходу, знаете ли, великолепно думается.
— В протоколе сказано, что вы сидели.
— Это запрещено законом?
— Помилуй бог, — Медников едва не всплеснул руками, — сидите сколько влезет… некоторые в аккурат в этих краях по три года… сидят. Природой любуются. Правда, эти из вольнодумцев, а вы ведь не из них, господин Залеский? На рандеву, кое назначил преступник, оказались случайно, и записка не ваша, я правильно понял?
— Впервые её вижу. Но позволю себе заметить: писал человек безграмотный, не привыкший к такому занятию. Нацарапал, как курица лапой, к тому же, курица слепая и в стекло пьяная…
Не говоря ни слова, Медников подвинул мне листок писчей бумаги.
— Это выглядит почти как оскорбление, — заметил я.
— Ох уж этот польский гонор. Сделайте божескую милость, Ян Каземирович, уважьте мою старческую блажь.
— Ну, если в таком разрезе, — пробормотал я, прицельно вытянул из держателя… обычный карандаш, и легко набросал несколько строк: «Молю о встрече, прекрасные глаза, сердце не выдержит столь долгой разлуки… Под конец, повинуясь наитию, приписал по-французски: "Если б не было тебя, скажи, зачем тогда мне жить». Специально я никогда его не учил, но читал и писал прилично. В интересующем меня периоде половина документов была на французском, словно Наполеон Россию, таки, завоевал. Просто никто этого не афишировал.