Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 2 (страница 23)

Основные силы Борисов оставил в лесу, у моста и на мельнице, на всякий случай, хотя уже понял, что это бесполезно — вражины каким-то образом утекли сквозь его рогатки. Хотя, понятно, каким: если на тебя прет напрочь отбитая компания, да еще с бомбой — будь ты хоть каким слугой царю и отечеству, а отвернешься и сделаешь вид, что природу созерцаешь. Вот так заворожил тебя неземной красоты пейзаж реки в тумане, что никаких сил нет прервать любование…

— Ваше благородие, — Степанчук, вахмистр, поравнялся с Борисовым, ступая неслышно, как кошка. Голос у него был приглушённый, почти шёпот, но отчётливый. — Лес прочесали. От опушки до оврага. Ничего.

— Совсем ничего? — Борисов не обернулся.

— Никак нет. Следы есть, но старые. А свежих — хоть бы один. И выходов из того хода, кроме как в сторожке, не нашли.

Борисов остановился, окинул взглядом деревню. Та молчала, настороженно, как зверёк, заслышавший шаги.

— Значит, выход — здесь, — сказал он тихо. — В самой деревне. Или под ней.

— Выходит, так, ваше благородие.

— А ты, Степанчук, — Борисов повернулся к вахмистру, — ты сам-то как думаешь, где? И у кого? Неблагонадежные есть? Что староста-то говорил?

— Никак не могу сказать точно, ваше благородие, — Степанчук развёл руками. — Мужики бают, что все, как есть, преданы государю, никакой крамолы отродясь не видели и вообще, неграмотные. И не интересно им это.

— Веришь?

— В мужицкие байки верить не приучен. А приказ исполнять — приучен.

Борисов хмыкнул, но ничего не сказал.

Рядом, мешаясь под ногами, крутилась рыжая псина. Лайка, если присмотреться, но какая-то неправильная — слишком коротконогая, с прямым хвостом и ушами, которые торчали в разные стороны, как кирзовые сапоги. За ней, с делано-равнодушным видом, шёл мужик в рваном армяке и картузе набекрень. Охотник. Или, если называть вещи своими именами, браконьер. Но вслух этого никто не говорил. Зачем говорить то, что и так все понимают?

— Пёс-то твой, — Борисов кивнул на рыжую, — хоть чует что?

— А кто ж его знает, вашескородие, — мужик сплюнул сквозь зубы, но отвёл глаза. — Он у меня больше для души, чем для дела. Бегает, радуется.

Псина и вправду бегала. Не слушалась, не принюхивалась, а просто нарезала круги вокруг отряда, радуясь незапланированной прогулке. То забежит вперёд, то отстанет, то примется нюхать куст, задирая лапу. Охотник не окликал её, только иногда свистел вполголоса, без надежды.

— Так, — Борисов выдохнул, собираясь с мыслями. — Слушай приказ, Степанчук.

— Слушаю, ваше благородие.

— Входим в деревню. Полный обыск. С прочёсыванием. Каждый двор, каждый амбар, каждый подвал. Всё перевернуть. Солёных огурцов не жалеть, бочки кантовать. Ясно?

— Так точно.

— Безопасность государства, — Борисов понизил голос, — важнее любой закатки. Если они там, внизу, мы их достанем. Даже если для этого придётся разобрать деревню по брёвнышку.

Глава 14

Дальше от черта

— Батюшка барин, ууууу…

Очень информативно! Прямо как вечерний выпуск новостей, по которому потоптались два редактора, выпускающий и спец по безопасности и сохранению гостайны.

Я вгляделся в темноту колодца. Качающийся фонарь выхватывал стены сруба с кое-где выпирающими бревнами и зеркало воды. Сейчас оно не было таким безупречным, в аккурат посередине ворочался бегемотик и пытался что-то сказать… или сделать. Черт его разберет, живой — уже хорошо.

— Где-нибудь больно?

— Брюхо, батюшка барин… кажись того… отбил малехо

Как он умудрился отбить брюхо, если падал спиной? Велика ты, мать, природа человеческая, и все мы слепы пред тайны твоя.

— Шевелиться можешь? Но ногах стоишь? На обеих?

— Стою, батюшка. Воды примерно по грудь мне.

Значит, мне было бы в аккурат по уши, а Ксению или Машу накрыло бы с головой. Повезло, что Мартын не успел высоко забраться, а еще больше повезло, что колодец не был сухим. Вода — среда хоть и плотная, но вязкая, а гидродинамическое сопротивление хоть и растет с глубиной погружения, но зато обеспечивает равномерную нагрузку: вода давит на все тело сразу, а не только на пятки. Это распределило силу удара по большой площади. Теперь и с отбитым брюхом более-менее ясно: быстрое сжатие газа при гидравлическом ударе. Эффект: «конь копытом лягнул».

— Сейчас, батюшка барин, мало отдышусь и вдугорядь попробую. Как это ты так ловко, ну чисто обезьяна! — выдал солдат.

Тихонько рассмеялась Маша, сбрасывая внезапный испуг.

— Стой на месте, — распорядился я, — даже не пытайся. У тебя, небось, в сапогах сейчас два пруда, можно карасей запускать.

— Есть такое, барин, — признался Мартын. Помолчал секунду, и — Долго стоять-то? Оно, водичка-то студеная, отморожу себе все хозяйство.

— Не успеешь, — пообещал я, ощупывая колодезную веревку. Она оказалась новой, чуть толще моего большого пальца… за капроновую веревку такой толщины из своего времени я бы поручился не глядя, почти семьсот килограммов на разрыв — хватит за глаза и за уши. А вот пенька…

— Мартын, ты как, вообще, по веревке когда лазил?

— Мальчонкой на ярманке, — прогудело из колодца, — пятуха мамке добыл. Спущай веревку, спробую.

Я проверил крепление к верху, навалившись всем своим весом, кивнул и цинично подумал: если веревка выдержит Мартына, то на ней спокойно можно будет поднять хоть Ксению, хоть Машу, хоть сразу обеих, и не ползать по чужим огородам, разыскивая лестницу.

…Я не мог дать разумного объяснения этому чувству, но внутри словно включился обратный отсчет. Время уходило, времени было мало. Почему мне так казалось — не скажу и под расстрелом, но метроном тикал, заставляя торопиться.

Веревка дернулась несколько раз, потом натянулась как гитарная струна, и я, невероятным, запредельным почти усилием воли заменил привычное: «мать твою…» на «Пресвятая Богородица, спаси и сохрани нас, грешных». И твердил эту фразу, как заведенный, пока голова Мартына не показалась над срубом.

Ночь стояла полновластная, глубокая, по моим внутренним часам шел третий час. Июльский воздух, настоянный за день на травах и прели, к утру выстыл до того редкого, прозрачного холода, когда каждый звук слышен за версту, а луна не столько светит, сколько серебрит — кладет на всё беловатый, неживой налет.

Девчонки, вытащенные из колодца приспособлением: петля альпинистская, спасательная, поглядывали вокруг, ошеломленные и слегка дезориентированные. Но молчали.

Я украдкой прижал ладонь к внутреннему карману, где лежал припрятанный складень. Вещь была явно непростая — отнестись к ней требовалось со всей серьезностью, но позже. Не сейчас. Не при всех.

Над нами, на самой вершине холма, чернела на фоне светлого неба небольшая часовенка, срубленная из толстых бревен, с луковичной главкой, под которой ещё держалось какое-то тепло от дневного солнца. Паперть её глядела прямо на восток, на реку.

Отсюда, с середины холма, вся деревня была как на ладони, но словно вывернутая наизнанку ночью. Десятка полтора изб рассыпались по склону к воде. Крыши их — тёсовые, почерневшие, местами замшелые — блестели под луной, точно рыбья чешуя. Ни единого огонька. Спали крепко, тем сном, который бывает только в страдную пору, когда от зари до зари — покос, вывозка навоза заготовка дров, и мужик валится с ног. Спали с сеном в головах, приоткрыв подпольные отдушины, чтобы изба дышала.

Где-то внизу, в зарослях ольхи у самой воды, река изгибалась тугим коленом — в этом месте она не шумела, только чуть посапывала на перекате, да иногда глухо хлюпал крупный голавль. Серебряная лента, след от луны, лежала на стремнине, шевелилась, дрожала. Противоположный берег тонул в березовом лесу — деревья росли редко и на диво, как в парке, стволы белели при луне, а между ними чернели прогалы, словно кто-то простынёй принакрыл поляну и прожёг в ней дыры.

И всё это — часовенка, избы, река, лес — было немытое, тихое, до того мирное, что даже дышать громко казалось кощунством.

Мария сразу и уверенно свернула на задворки.

— Собаки, господин Ангел, — сказала она едва слышно. — Вы, главное, не бойтесь, они страх нутром чуют — тогда рычат. Вы думайте про свое, а про них не думайте.

Вниз по течению, за березняком угадывалась темная масса сада и выше — двухэтажный дом с мезонином, а рядом флигель. До него было с полверсты, и нам, мокрым и усталым, предстояло их пройти так, чтобы не разбудить ни один чуткий нос, иначе все насмарку.

— Обходить будем, — прошептала Маша, — с той стороны, от гумна. Там псарня, но цепные псы к чужим привычные — работники ходят. Главное — к забору не подходить.

Мартын перекрестился мелко, привычно, и ступил в росную траву, которая под ногами не хрустела, а мягко спадала, как пух.

Луна висела над самым лесом, огромная, бледная, словно только что вынутая из реки. Начало свежеть по-утреннему. До рассвета оставалось часа три, не больше. Мы спускались с холма, не зная, что успели в последнюю секунду, и окно возможностей, точнее, небольшая форточка, которую судьба приоткрыла для нас на эту более чем странную ночь, уже почти захлопнулось.

Время вышло.

Иногда оно беспощадно, не смотря на все свои фокусы гибкости и лояльности к балбесам, влюбленным, пьяным. героям и прочим неадекватам.

К усадьбе мы подошли со стороны леса, не к парадным резным воротам, Мария вывела нашу компанию в аккурат к черной калитке. Еще метров за тридцать я расслышал тихую «песню» оранжереи, звон стекла в рамах от ветра с реки. И чем ближе, тем она становилась отчетливее.