Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 1 (страница 42)

— Мне тоже это интересно, любезный. Рассказывай с самого начала. И, будь добр, сопли не жуй. Что случилось — то случилось.

— Может, сначала выберемся? — спросил еще один незнакомец, в костюме и шляпе, но без жилета, и обутый не как я, балбес, в туфли с гамашами, а в крепкие кирзачи.

— Мечтать не вредно, — хмыкнул я, — но для оптимизма все же должны быть основания. Хоть какие-нибудь.

Медведь и этот, второй, смотрели на меня без понимания.

— Мы не выберемся, — на диво спокойно пояснил Смородин, — здесь по самым скромным подсчетам три десятка жандармов, да солдат в усилении сотня или полторы. А нас пятеро, один ранен, одна девушка. И… княжна. Ее тут не оставишь.

— Господин Смородин… эээ… Так Ксения Андревна-то… Не все равно, кто ее найдет? Хуже-то уже не будет. А нам, если на таком деле попадемся, да с телом княжны — всем Сибирь за счастье будет.

— Как заговорил, как запел, — звонко и зло отчеканила вторая девушка, — а как барышне цветочки — веники носить, да мед с патокой в уши заливать: «Ах, ваши несравненные глаза, ваш невероятный ум, ваша высокая сознательность…» Кто это был, не подскажешь? Может — Петр? Так Петя лежит там совсем мертвый, уже не возразит.

— А кто панику поднял? Надо прорываться, надо прорываться! Прорвались⁈ Троих потеряли — и княжну. Теперь только болотом уходить, да что там того болота. Солдаты окружат, да через сутки — двое и выкурят.

— Ярик где? — поинтересовался я.

— А пес его знает. Пошел к лошадям, да не успел. Как раз началось! Эти умники решили, что они смогут прорваться. Всемером, из них две девки, с пистолетами против ружей!

— Началась стрельба, — подал голос Степан, которого я про себя продолжал звать медведем, — троих положили сразу — сильно высунулись, пистолет же не ружье: и дальность другая, и точность. Княжна хотела ящик убрать подальше, а там, видно, кто-то меткий в засаде был. Подумал, что это взрывное устройство и она всех на воздух хочет наладить — ну и положил ее одним выстрелом. Прямо в сердце. Она не мучилась, — зачем-то добавил он, — даже не поняла ничего.

— Короче, этот день мы запороли, — фыркнул Смородин. — Пусковик-то цел? Аркадий?

— Берегли, — коротко отозвался парень в шляпе.

— Значит, ничего еще не потеряно.

Страшно признать, но этот деятель сомнительного морального облика начинал мне нравиться. В своих порванных штанах, грязный, посреди леса, окруженный жандармами, он и не думал паниковать. Напротив — держался с адским достоинством и пытался мыслить конструктивно.

А, главное, продолжал свято верить в эту свою бандуру, похожую не то на шарманку, не то на ящик точильщика ножей, короче, на что угодно, только не на машину времени. Я хотел по-привычке съязвить, но язык точно споткнулся о невидимую струну.

Путь к мельнице развернулся передо мной как лента: вот я сворачиваю на кабанью тропу, иду по ней уверенно, хотя без фонарика это непросто и опасно. Выхожу с задней стороны, без труда определяю окна комнаты, где сидят жандармы и действую так, словно прошел этот путь раз пять, не меньше…

— Прямо интересно, — пробормотал я, — сколько раз мы уже крутили эту ручку?

— Ручку? — встрепенулся Смородин, — а эээ… откуда знаете, что пусковик приводится в движении именно так? Ручка съемная.

— Дежа-вю, — пожал плечами я. — Вспомнить то, чего никогда не знал — задача простая. Любой студент это может, вон, хотя бы Ярика вашего спросите. Но, выходит, есть способ вспомнить и то, чего никогда не было. И мы с вами, господин Смородин, его знаем.

Смородин замер, внимательно глядя на меня. Его глаза, блестящие в тусклом лунном свете, вдруг сощурились:

— Возможно, вы правы, любезный, — сказал он медленно. — Это объясняет многое. Но не всё. Как, например, ваше тело умудряется откликаться на события, которые с ним не происходили? Уйти от прицельного выстрела с шести шагов… это невозможно. Да, ваши ноги могут быть быстрее Степиного пальца на спусковом крючке… Это бывает. Вопрос в скорости, с которой приказ от мозга двигается по нервам. Но для начала этот выстрел надо УВИДЕТЬ. А глаз — очень медленный анализатор.

Я почувствовал, как у меня начинает покалывать левая ладонь. Будто иголки воткнули. Эта странная, лёгкая боль сопровождалась ощущением чего-то знакомого, но неуловимого. Это было… неправильно. Словно я стоял одной ногой в сне, а другой — в яви.

— Ты это чувствуешь? — тихо спросил я, глядя на Смородина. Переход на ты вышел внезапным, но каким-то очень естественным. Мне даже легче стало, словно все это время мы ломали комедию.

Он кивнул, и я понял, что он говорит не о моей руке, а о чём-то большем. О тонкой, едва ощутимой вибрации, наполнявшей воздух вокруг нас. Это была не боль, не тревога, а скорее… отголосок какой-то огромной силы, которую я не мог понять.

— Это мелодия, — сказал он, как будто это было очевидно. — Не слышишь?

Я прислушался. И вдруг понял, что он прав. Тихий, еле уловимый звук — что-то среднее между жужжанием провода и дуновением ветра — разливался в пространстве вокруг. Мелодия была неполной, оборванной. Она не звучала, а как будто висела в воздухе, чтобы быть проигранной «по требованию».

— Это не просто дежа-вю, — осенило меня, — это ключ. Мы оставили следы, чтобы вернуться. Но почему именно так?

Смородин пожал плечами:

— Возможно, потому что иначе мы не смогли бы их почувствовать. Чистая логика или холодный расчёт здесь не сработают. Только что-то более глубокое: чувство, интуиция, память души.

Я посмотрел на сидевшую рядом девушку. Её пальцы уже не плели косу — они перебирали её, словно струны. Ритм совпадал с мелодией, которую мы с Смородиным слышали.

— Что ты делаешь? — спросил я её.

Она вздрогнула и подняла на меня глаза:

— Не знаю… Просто вспомнилось.

— Что именно?

Она нахмурилась, пытаясь подобрать слова.

— Ерунда какая-то. Этого не могло быть. Вы… целовали барышню. Не силой. Она сама хотела.

Смородин вскинул брови, но промолчал. Я чувствовал, как вибрация становится сильнее. Краем глаза я уловил движение — медленный световой всполох, который возник будто из ниоткуда и растворился в воздухе.

— Значит, это сработало, — сказал Смородин тихо. — Ключи активируются.

— И что теперь?

Он не ответил, лишь перевёл взгляд на меня. И в этот момент до меня дошло, что дежа-вю — это только начало. Вспышки интуиции, знакомые ощущения, музыка внутри нас — всё это не случайности. Мы действительно начали вспоминать день, который вычеркнули из времени.

Вопрос только в одном: как, черт возьми, мы его записали? Где? На чем?

КОНЕЦ 1 КНИГИ