Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 1 (страница 29)

Так что карьерные амбиции Михаила вполне себе оправданы.

Глава 17

С божией помощью

…Из планов: сначала не сдохнуть. План надежный, как швейцарские часы, фиг ли.

Я сидел над обрывом, прямо на траве, свесив вниз ноги в «толстоподошвенных башмаках с штиблетами»,* — всё не по-русски. Если проще, кожаных туфлях, похожих на женские и суконных гетрах с пуговками поверх, эти гетры убирались под брюки.

На кой, спрашивается, черт, если туфли обувались на носки? Ан — нет, ничего мы в простоте не сделаем! Оказывается, носки — это настолько интимная часть одежды, что выставить ее напоказ все равно, что выйти с голой жопой… Ну, как вариант, в трусах в цветочек.

Брюки в мелкую клеточку серого цвета, белоснежный атласный жилет, а под ним не привычная рубашка с пуговицами спереди, а штука, которую надевать следует через голову**. Галстук… о нем помолчим, чтобы не материться при дамах (робко надеюсь, что дама все же придет). Черный длинный пиджак с воротником, весьма похожим на лошадиный хомут, но с пуговицами, выточенными из натуральной кости крупного рогатого скота. Как тут не вспомнить Остапа Бендера с его «Рогами и Копытами».

Сверху — голова… И этот пункт удручал меня безмерно. Нет, голова сама по себе вещь нужная во все времена, особенно если в этой голове годное содержимое. Да и шляпа, обычный черный котелок, даже где-то щегольский, отторжения не вызывал — но при встрече с дамой шляпу следовало приподнять… И вот то, что под шляпой, вгоняло в тоску: волосы мне пришлось подстричь и причесать на самый модный манер: спереди длинно, сзади коротко, а чтобы держалось — применялась особая пахучая «помада», и я оббегал все цирюльни этого богоспасаемого города, чтобы найти помаду почти без запаха.* Смотрелся я зажигательно! Когда видел себя в зеркале, хотелось закрыть вторую комнату на ключ и попрятать подальше из общего коридора зонты и калоши, уж больно вид был подозрительный.

И сейчас меня, вот такого красивого, увидит она. Если, конечно, решится прийти — от ситуации с запиской за три версты несло дешевым бульварным романов в духе похождений лорда Ника Картера*. Барышне, увлеченной физикой следовало пожать своим точеным плечиком и сжечь компромат над свечкой.

Я бы на ее месте так и поступил.

Буду надеяться, что Ксения умнее.

Что сказать? По итогам авантюры — тот неведомый благодетель, который советовал в озере не купаться, не умываться и штаны не стирать, был прав как партия власти. По всем пунктам, включая не озвученные.

Встреченные мной Никита с Вандой оказались никакими не ролевиками, и даже не реконструкторами. Степаныч был приказчиком в лавке купца второй гильдии Афанасьева, чем гордился неимоверно. Тихая и безответная Ванда вела дом, смотрела за целым выводком детей и внуков и слова мужу поперек не говорила: стряпать так стряпать, на богомолье — так на богомолье. Рыть подкоп — так где тут лопата по руке? О том, какие черти резвились в этом омуте, я узнал сильно позже.

Что должен чувствовать человек, которого неведомым потоком забросило в прошлое поболее, чем на сто лет… сильно поболее? Вариантов-то только два: пойти назад к озеру, нырнуть туда с головой и на этот раз не валять ваньку, а добросовестно утопиться. Или идти сдаваться в местную дурку.

Дивья книжным попаданцам: шел, упал, очнулся — а ты царь. Или князь. На худой конец — раб на галерах. В любом случае, ты кто-то. Тебе не нужно объяснять, откуда взялся и почему так одет. У тебя крыша над головой, пайка и какие-никакие социальные связи. Хотя бы товарищ по веслу, да тот же надсмотрщик в лицо знают.

У меня не было ничего.

Никита с Вандой поделились сухими штанами (звучит-то как иронично), готовы были подкормить и может, даже, пустить переночевать где-нибудь на печке с детишками… но брать меня на полное довольствие не собирались, даже как работника.

Работник им был без надобности, своих хватало.

— А что вы тут делаете? Под землей? — догадался спросить я.

— Так это, мил человек… спасаемся.

— От кого?

— Грядет! — Степаныч состроил многозначительное лицо и поднял вверх палец, — Анчихист грядет. Зверь рогатый о шести головах, а на ём блудница вавилонская. Вместо волос — змеи ядовитые, а из сосцов яд…

«Да уж, — про себя фыркнул я, — без сосцов точно никак не обойтись. Сексуализированный образ зла».

А вслух сказал:

— И вы всерьез собираетесь пересидеть тут Конец Света?

— С Божьей помощью.

Это был логический тупик. Если в ход пошел бог, то остальные аргументы не спляшут.

— Ты, мил человек, совершенно зря смотришь на меня, как на блаженного. Тут и поумнее меня люди хоронятся. Ванда тут, намедни, следы от офицерских сапог видала, так то! А господа офицеры это тебе не Васька-извозчик, это образованные люди. Ежели они роют, то и мы будем!

Бородка Степаныча воинственно встопорщилась.

— А куда вели те следы? Не припомните, уважаемая? — я повернулся к Ванде.

Той, кажется, непривычно было, что в присутствии хозяина и главы семьи обращаются к ней, она покосилась на мужа, получила кивок и коротко махнула рукой вдоль коридора.

— От сель вот до тудова…

— Там же тупик, — удивился я.

— Кому тупик, а кому, видать, вполне себе дверь, — пожал плечами Степаныч, — открывается по хитрому.

— И ты знаешь — как?

Приказчик прищурился, от глаз к вискам побежали лучики-морщинки. Помолчал.

— Знать не знаю, да и не мое это дело… — недоговоренная фраза повисла в воздухе. Ванда молчала и смотрела в пол, но заинтересованностью от нее тянуло, как теплом от печки. Вот уж точно: муж да жена, воля одна.

— Покажешь место? В долгу не останусь, — удовлетворенный блеск глаз из под длинных, густых ресниц Ванды, без слов сказал мне, что догадка попала в цель, — вы меня в беде не оставили, одежей поделились… Смотрю, куртка моя Ванду Михайловну заинтересовала…

— Дорогой, поди, матерьял-то?

— Да не очень, — я рассмеялся, — там, откуда я родом, господа офицеры в таком не ходят.

Микрофибра заворожила женщину настолько, что она с трудом оторвалась от моей куртки, как я и сказал, совершенно сухой везде, кроме воротника и плотных манжет. Ванда никак не могла поверить в такое чудо, и украдкой щупала пальцами сверток все время, пока Никита Степанович, кряхтя, отодвигал в небольшом тупичке доски и нащупывал рычаг.

Повернулся он без скрипа и без усилий. Ход, а, точнее, лаз был высоким и узким. Внутри — плотная, слежавшаяся темнота.

— Я с тобой не пойду, уж не серчай. Нечего простому человеку в дела благородных лезть, как не сторожись, а выйдешь виноватым…

— Свечку дашь, — перебил я.

— Дам, что с тобой делать, — вздохнул Степаныч, — и, если что услышу, свистну тихонько. Вот так, — приказчик сложил губы трубочкой и тоненько, почти на грани слышимости просвистел коротко, три раза.

— Понял, — кивнул я, — постараюсь недолго.

Гул на низкой, тревожной частоте и сухой механический стук я услышал почти сразу — словно где-то там, в глубине пещеры кто-то щелкал костяшками старинных счет и чем дальше я шел, тем он становился отчетливее.

Холодный воздух, пахнущий сыростью и металлом, ударил в лицо. Я оказался в огромном, пыльном подземелье. Для освещения тут использовались старые газовые лампы, но сейчас они, конечно, не горели, а при свете единственной свечи разглядеть я смог немногое: сеть переплетения труб над головой, кажется, они грозились обрушиться в любую минуту. Стены обшитые деревянными досками и покрытые трещинами, словно лицо старика — морщинами.

На крепко, но неряшливо сколоченном постаменте возвышалось… нечто. Громадная, нелепая, но по-своему даже красивая… точнее, атмосферная конструкция, напоминающая гигантские часы с бесчисленным множеством шестерен, маятников и прочих механизмов. На обложке романа в стиле стим-панк она бы смотрелась как родная.

Я поднес свечу поближе, надеясь, что ничего не рванет — кто знает, что тут накрутили местные изобретатели-затейники, но ведра с керосином в открытом доступе как будто не было.

Конструкция состояла из сотен деталей, изготовленных из металла, дерева и даже стекла. Сверху, над главной шестерней, красовалась латунная табличка с двузначными числами и черточкой, обозначающей градусы.

Маятники, словно гигантские сердца, качались в такт невидимому ритму, создавая глухой гул, проникающий в кости. Шестерни вращались с разной скоростью, переплетаясь в сложный узор, от которого закружилась голова. От всей этой мощи и движения веяло не столько наукой, но и каким-то жутким, пещерным мракобесием… Неужели ЭТО работает и поворачивает время?

Я не Станиславский, но, черт, не верю! В дневнике у Ксении «Механический дзен» выглядел солиднее.

Или я придираюсь?

Но нет, я был даже слишком лоялен. Присмотревшись пристальнее я увидел в сплетении механики, в самой глубине четыре… как назвать-то это? Ну, наверное, здоровенные лейденские банки* с тихонько, но довольно опасно искрящими электрическими дугами… они что, на здешней подземной реке умудрились турбину воткнуть? А иначе откуда такой запас в накопителях, потирая друг об друга эбонитовые палочки его не соберешь, даже если весь город тереть усадишь.

Инстинктивно я отступил на шаг — прямой контакт с этим устройством был смертельно опасен… тем более, ничего даже отдаленно похожего на изоляцию я не увидел. Может, она и была, много ли разглядишь с такого расстояния, да с одной свечей. Но — на фиг. Вкус у меня, конечно, не идеальный, но вот кажется, что обгорелый труп только испортит своеобразную эстетику этого места.