[13:22, 29.12.2016] Tatyana: Поняла. Буду ждать.
[13:41, 29.12.2016] Olga: Ну они поехали. Я получше. Вчера Нина попросила пельменей, сырников, гречки с морковкой. Купили в русском магазине. Буду сейчас делать. Завтра записались в парикмахерскую. Она уже приняла ситуацию, что волос не будет, но они быстро отрастут. Пока вот такие новости. Как Вы?
[13:45, 29.12.2016] Tatyana: Думаю о тебе постоянно и молюсь.
[13:45, 29.12.2016] Olga: Спасибо.
[13:46, 29.12.2016] Tatyana: Как Нина себя чувствует?
Терапии боится? Нони пьёт?
[13:46, 29.12.2016] Olga: Пьёт. Боится, конечно. Но без истерик. Чувствует нормально.
[13:47, 29.12.2016] Tatyana: Сколько дней курс?
[13:49, 29.12.2016] Olga: Там сложная схема. Сегодня два раза по полчаса, потом перерыв до 2 января. Дальше ещё одно лекарство и перерыв до 5-го. Плюс контроль крови. Первый блок до 25 числа. Всего 5 блоков. Но будут смотреть дозировки. 5 блоков за полгода.
[13:50, 29.12.2016] Tatyana: И все эти полгода будет в госпитале или будут отпускать домой?
[13:50, 29.12.2016] Olga: Будут отпускать, надеюсь.
[13:51, 29.12.2016] Tatyana: А как жить собираетесь после каникул? Пете учиться нужно.
[13:51, 29.12.2016] Olga: Меняться с Митей: неделя через неделю. До Люкса 2 часа.
[13:52, 29.12.2016] Tatyana: Поняла – не так далеко.
Справитесь, но будет нелегко. А перерывы по сколько дней между блоками?
[13:54, 29.12.2016] Olga: Пока не сказали.
[13:57, 29.12.2016] Tatyana: Веди подробный дневник – как бы ни уставала. Всё записывай. И свои чувства тоже.
[13:57, 29.12.2016] Olga: Хорошо. Сегодня попробую начать. Уже много думаю об этом.
[14:00, 29.12.2016] Tatyana: Я вела такой дневник поневоле – мы с мужем не разговаривали в то время – только переписывались. Скоро, наверное, смогу это прочесть.
[14:00, 29.12.2016] Olga: Да. Тяжело.
[14:03, 29.12.2016] Tatyana: Уже не тяжело. Я смогу написать об этом. Скоро. Знаешь, это как дневники девочки из осаждённого Ленинграда. Там была своя жизнь, и в ней было много разного. И главное – сила и слабость человеческого духа предельно обнажается. В любом случае – жизнь круто меняется… Так что – пиши!
[14:05, 29.12.2016] Olga: Уже. Буду Вам присылать.
Москва – Брюссель
Дневник Ольги
23.12.2016
Утром 22-го уже в куртке, сапогах, шапке всё никак не могла сосредоточиться. Казалось, что забыла что-то жизненно важное. В прихожей, прощаясь наспех с мамой, слушая вполуха её напутственные слова про что-то очень важное, вдруг побежала наверх в гардеробную. Там в панике огляделась и наткнулась взглядом на сумку цвета хаки, на большом ремне, с карабином, карманами, которую купила для сафари в Африке. Она лежала на пуфике вся какая-то расхрястанная, разухабистая. Пнула пуфик ногой, и она под тяжестью карабина, потянувшего вниз, с грохотом сползла на паркет. Жизненно важное перестало быть таковым.
В аэропорту почти ничего не помню. Саня водила меня от стойки регистрации до безопасности и паспортного контроля словно маленького ребёнка или, наоборот, как старушку. Конечно, мне было 120 лет и я устала жить, не понимала, зачем и, самое главное, как. В самолёте слегка забылась, что для меня редкость. Сказалась неспанная ночь: легла от силы минут на сорок, просто для того, чтобы принять горизонтальное положение, и уснула. Просыпаться было мучительно, но надо было лететь. В самолёте сквозь дрёму слышала, как разносят еду, потом предлагают товары из дьюти фри. Попросила воды. Есть не могла. Но и пить не смогла тоже. Так и сидела с полным ртом, давилась, пока не проглотила, когда объявили посадку. Мне было страшно – выходить, смотреть на Митю и слышать от него новые подробности.
Сняли чемоданы с ленты и побрели к выходу. Перед раздвижными дверьми в мир рождественского нарядного Брюсселя затормозила, бросилась в туалет, оставив Саню с вещами и в недоумении, хотя, наверное, она всё понимала. В туалете стала фанатично умываться холодной водой. Казалось, она меня взбодрит. Слегка побила себя по щекам. Немного отлегло.
Вытерла лицо бумажным полотенцем на выходе. Митя ждал. Обычный такой Митя – спокойный, рассудительный, как всегда. Сероватый, конечно, да и мы были не лучше, думаю.
– Пойдёмте выпьем кофе и поедим, – предложил он довольно бодро, поцеловав нас.
Отказалась, тошнило от мысли о еде. Но Саня вдруг согласилась, и мы сели в кафе.
Пока шли к нему, Митя рассказал спокойным, деловым тоном, что Петя спит в общежитии, где нам дали две комнаты, и сегодня дадут ещё, а он уже был в госпитале, видел Нину, разговаривал с врачами. Сделали ещё раз пункцию. Они не доверяли врачам в Люксембурге – решили ещё раз проверить, а вдруг… Но и их пункция подтвердила лейкемию. Взяли кровь на сложный генетический тест, который решит Нинину судьбу. Оказывается, есть разные виды этой болезни – те, которые в настоящее время полностью вылечиваются, и такие, которые – нет. Тест будет готов через две недели, уже в новом году.
А ещё этот тест называется «Филадельфия». Назван так из-за наличия или отсутствия филадельфийской хромосомы, которая решает всё. И её быть не должно! Кстати, в Филадельфии мы с Митей были. Заезжали, путешествуя по Америке. Там потрясающий частный музей импрессионизма. Такие дела, как написал бы мой любимый американский писатель Курт Воннегут из штата Индиана.
Митя пошёл за кофе и бутербродами. Сидела на стуле, повёрнутом к выходящим из дверей зала прилёта, наблюдала за радостными встречами, поцелуями, готовностью прибывших и встречающих ринуться в праздничное гулянье прямо из аэропорта. Думала, как прожить эти четырнадцать дней, как не свихнуться, как никому не показывать свой страх.
Очнулась от движения, которое заметила краем глаза. Митя стоял у стола – снимал тарелки и чашки с подноса, и те дрожали мелкой дрожью, слегка позвякивая, в его руке. Смотреть на это было невыносимо, отвернулась и полезла в сумку, будто что-то искала. Увидела, что Саня делает то же самое. Ведь ничего, совсем ничего в его поведении, голосе, походке не выдавало испуганного, растерянного, ударенного судьбой человека. Только вот руки. Но мы отвернулись. Мы не видели. Мы видели по-настоящему сильного мужчину, который съел бутерброд, выпил кофе и был готов к вой не.
Дневник Ольги
24.12.2016
Смерть – это то, что бывает с другими.
Из Брюссельского аэропорта поехали сразу в университетский госпиталь. Оказалось, что близко, практически на окраине, и не надо по вечным пробкам пробираться через город. Детский корпус отдельный, но имеет, как я выяснила уже через пару часов, сложную коридорную связь с основным зданием, где лечатся взрослые, находится кафетерий, магазинчик, аптека и даже парикмахерская. Все отделения корректно не имеют названий. Только номера. Расшифровку номеров можно посмотреть на специальном стенде в холле. Когда человек идёт в какое-то отделение, то только он, врачи и обслуживающий персонал, соответственно, знают, куда идут.
Митя повёл нас, следуя указателям с нумерацией, в отделение детской гематологии и онкологии, куда поместили Нину. Он уже знал наш номер. Двери в отделения открываются по звонку с внешней стороны или магнитными карточками, которые нам выдали уже на следующий день. С их помощью можно также заезжать на больничный паркинг бесплатно.
Нина была бледная и растерянная, но страшно обрадовалась нам с Саней. Прижимала к себе так крепко, что «трещали» ребра. В этом отделении все палаты индивидуальные, с душем и туалетом, с обязательным тамбуром, где посетители надевают одноразовые халаты, если надо, маски, протирают руки спиртовым раствором из диспенсера, прикреплённого к стене. Халаты стопкой сложены на полке, рядом коробка с масками и коробка с перчатками. Медсёстры заходят, всегда надевая одноразовые халат, маску и перчатки, даже если они делают это по 100 раз на дню, чтобы не переносить возможные инфекции и бактерии из одной палаты в другую. О ни-то ходят в разные палаты. Кроме нас, ближайших родственников, заходить к ребёнку можно только одному постороннему посетителю для соблюдения безопасности. И тогда на двери висит зелёное яблоко. Но если ребёнок болен – у него инфекция, температура, ему на дверь вешают красное яблоко. И это означает, что посещения запрещены. В палате могут быть только родители. Родители, кстати, могут находиться круглосуточно. Есть диван, постельное бельё, подушка.
Мы уселись рядком на диван рядом с Нининой кроватью. Было тяжело. Да что там тяжело. Паскудно было. Отвлекались вязкими рассказами о бытовых мелочах. Обсуждали планы, уже расписанные врачом. В ближайшие два дня нужно было провести несколько важных исследований, МРТ, КТ, УЗИ всех органов, ЭКГ сердца. Я удивилась, когда же врачи успеют всё сделать, ведь на носу Рождество. Мне всегда казалось, что в Европе уже к 20 декабря рабочая жизнь замирает, уступая место веселью, ярмаркам, глинтвейну и иллюминации. Главная врачиха, профессор, с абсолютно невыговариваемой фламандской фамилией, ростом под два метра, худая, моложавая, в короткой юбке и сиреневых колготах, удивилась моему удивлению. Приподняла слегка насмешливо бровь и сказала: «В нашем отделении нет выходных и праздников, мы работаем круглосуточно, поэтому Ваши волнения напрасны». И так строго и чётко это произнесла, что мне стало как-то немного легче, будто она взяла часть груза ответственности на себя, разделила с нами. Мы тут же дали ей прозвище – Долговязая. Ну абсолютно невыговариваемая фамилия. Нина хотела есть, больничная еда ей не нравилась, и мы ушли с Митей в кафетерий, где я впервые за последние сутки выпила кофе и съела бутерброд. Мы сидели за маленьким столом напротив друг друга. Кругом было шумно и полно народа – больных и их посетителей, на нас никто не обращал внимания. Митя гладил мне пальцы. Он ничего не мог мне обещать, ничего. И я ему тоже. «Нужно Нине купить подушку, – прервал он наше молчание, – она сказала, что больничная очень неудобная, спать совсем невозможно. Я узнал, какую подушку ей можно – только синтетическую. Пуховые запрещены – в них могут завестись клещи, бактерии». Я поняла, как сейчас любая бытовая тема спасает нас от отчаяния. С воодушевлением мы полезли в интернет искать ближайший магазин. Да, нужно ехать за подушкой, нужно купить наволочки к ней, постирать их в общежитии, погладить, нужно купить продукты, чтобы готовить себе и привозить Нине. Список дел взбодрил, придал смысла, наполнил вакуум движением. А любое движение, как вещает реклама Nike, – это жизнь.
