Татьяна Луковская – У Червленого яра (страница 24)

— Ну, тогда поп как доедет сюда, разных умников, что волхованием промышляют, погонять, да народец местный пристыдить, так благословить может.

— Негоже без венчания, — вздохнула Услада. — Мне обязательно обвенчаться с тобой нужно.

— Ладно, подумаю, куда податься, чтоб обряд совершить.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Услада закрыла очи, погружаясь в сон.

Миронегу не спалось: «Борятке рот заткну, все успокоится, — размышлял он. — Зиму здесь перезимуем, а по весне придется дом в верви рубить, нельзя с молодкой в такой глуши жить. Подружится с местными бабами, все ей веселее будет, да и безопасней, а то уйду на ловы, кто ее защитит. Опять же, ежели понесет, повитуха нужна будет. А хоромы срублю как в Пронске ставят, со светлицей, теремом. И челядь нанять надобно, чтоб ручки мягкие не стерла, да от тяжелой деревенской работы не согнулась. А там, не хотелось бы, да, может, и в дружину придется снова податься, семья в достатке должна жить».

Одно было ясно, размеренная лесная жизнь менялась, и с этим надобно было смиряться. Приобретая одно, надобно жертвовать другим. Этой ночью Миронег свой выбор сделал.

Глава XX. Отход

Миронег с молодой женой плыли в вервь, пора было показать молодку общине. День выдался хмурым, но без дождя, чья-то невидимая рука выкрасила небо в ровный серый цвет, и эта однообразная серость уходила далеко за окаем. Река мутным бурым потоком лениво несла лодку по течению вместе с россыпью осенних листьев. Таким же ярким листом на корме смотрелась Услада, завернувшаяся в рыжую душегреечку. Миронег старательно готовил молодую жену к новой встрече, объяснял, что народец в верви незлобный, открытый, ну, кроме, некоторых, и встретить подружью[1] бортника должны хорошо, главное, чтоб не заподозрили, откуда она взялась. А еще описывал Хоперские веси, называл имена знакомых ему поселян. Это на случай, ежели кто-то начнет расспрашивать особенно настырно. Услада смотрела на мужа, кивала и улыбалась, смущая и путая мысли. Именно сейчас Миронег ясно осознал, насколько крепко он к ней привязался, прикипел чувствами и желаниями.

Внизу под лавкой в тряпице лежали шесть гривен серебра, взятые Миронегом поутру из тайника. Пригодятся ли? Отдать добро в алчные руки, пытаясь купить молчание, или пока придержать — там видно будет, стоит сначала оглядеться. Не отпускало ощущение охоты — зверь не силен, и даже глуп, но глупость, увы, непредсказуема.

Вот и пристань, узкая полоска песчаного берега с рядами перевернутых для просушки лодок, убегающая наверх по более пологой стороне холма тропа, частокол с распахнутыми за ненадобностью воротами.

Поселяне лодку бортника приметили издали, поэтому, когда Миронег начал, преодолевая течение, загребать к берегу, у кромки воды уже собралась толпа любопытствующих. Ясно, едва ковыляющий Борята все ж успел к каждому дому разнести чудную весть — нелюдимый лешак, отказавшийся от доброго десятка окрестных невест, вдруг оженился, да еще и на сироте-чужачке, и скорее всего бесприданнице, потому как ни лошади, ни коровки, ни телочки Борята в лесной усадьбе не приметил. С чего это бортник вдруг передумал? Неужто так молодка хороша? «А поглядим», — должно быть, сказали соседи и повалили к пристани.

Миронег с тревогой посмотрел на Усладу, как переживет такое пристальное внимание робкая птаха? Глянул и удивленно приподнял бровь: его молодая жена на вид казалась совершенно спокойной — спина выпрямилась, подбородок приподнялся, на губах застыла легкая полуулыбка приветствия, руки умиротворенно покоились на коленях, и не тени робости или страха пред толпой зевак. Должно, их так учили держаться в княжьем тереме, а, может, взыграла кровь степных предков. Кто они были, простыми ли коневодами или водили орды по приказу племенного вожака? Как же плохо Миронег знал свою подружью.

Причалил бортник умело, мягко, двое селян помогли затащить дощаник на песок. Миронег, спрятав сверток с серебром за пазуху, вышел первым, как положено главе семьи, Услада перешагнула через борт и поплыла за мужем, отставая на полшага. Бортник торопливо поклонился собравшимся, ему раскланялись в ответ. Настала очередь Услады, она внимательным взором окинула люд Малой верви, замерла на мгновение, потом глубоко поклонилась на каждую сторону — и мужам седовласым, и их женам дородным, и молодым отрокам, и девкам непокрытым. И так это у нее вышло чудно, что вроде как кланялась она, а выходило, что это селяне ее приветствовали с должным почтением.

— Подружья моя, Услада Миронегова[2], — хрипло проговорил Миронег, не в свое тарелке здесь, видно, чувствовал себя только он.

Дальше все закрутилось: бабы по очереди стали подходить, расцеловываться с новой соседкой, мужи поздравлять новоявленного супружника. Краем глаза Миронег заметил оставшуюся у тропы Нежку, та с нарочито веселым видом перекидываясь шуточками с золовкой, но Миронег уж знал ее вдоль и поперек, обида и любопытство просвечивали сквозь маску равнодушия. За спиной бывшей полюбовницы нагло стоял новый возлюбленный Кряжко. Вдовец с тремя детьми не мог нарадоваться отошедшему в сторону сопернику и довольно скалился, показывая крупные зубы. Баб в верви мало, а такую-то как Неждана еще пойди поищи. «Дурень бортник», — говорило выражение лица Кряжко, уж он то сдобную Нежку на эту тростинку точно бы не променял. Для Миронега все к лучшему, пусть утешает. Где ж старый Борята?

А вон и он, прячется за спинами старейшин и сверлит Усладу подслеповатыми очами. И оба братанича его пока в верви, стало быть Миронег не опоздал, еще можно помешать. И переговорить с глазу на глаз стоит сначала именно с Нежкой, выпытать, что уже успела наговорить старому пню. Но как это сделать, коли везде любопытствующая толпа, да и Услада может приревновать. «Разберусь», — привычно одернул себя бортник.

Елица, на правах старшей бабы, взяла Усладу за руку, уволакивая к своему двору. Радята повел Миронега, мол, я старейшина, так мне и гостить молодых.

— Столы-то накрывать будешь, Миронег Корчич? — догнал бортника насущный вопрос.

— Недосуг пока, по первому снегу милости прошу, — отмахнулся бортник.

Большие застолья Миронег не любил, вот с дружком за чарочкой да за душевной беседой посидеть — другое дело. Но чего ссориться с вервью, да и молодая жена, может, желает перед новыми соседками покрасоваться. Только не сейчас, сейчас надобно заткнуть Боряту. И эта забота делала серый день для Миронега еще мрачнее.

С Радятой они вошли во двор, но не пошли за бабами в избу, а присели на крыльце.

— Что ж ты не мог подождать до зимы, когда все уляжется? — с укоризной покачал головой Радята.

— Так уж вышло, — буркнул Миронег. — Борята внезапно появился, не успел схоронить.

— Ну да, Борята ж бегает как заяц, где ж за ним успеть, — не смог удержаться от насмешки Радята.

— Как думаешь, может, ему с братаничами больше дать, ну, чтоб надобности за выкупом плыть не было? — спросил Миронег.

— Чтоб они из тебя потом все до последней борти вытянули? Точно ни к чему, — покачал головой Радята.

— А по-другому я за нее могу убить, не справлюсь с собою, — Миронег с тоской посмотрел в осеннее небо.

— Сам я с Борятой переговорю, прощупаю — удумал ли чего, надо будет — объясню, что не стоит на вервь беду наводить, ну, и тобой припугну, мол, ежели что, так никому из них не поздоровится. Только, додуматься мог не только Борята, здесь все слыхали, что пронские искали девку. И месяца не прошло, а ты чернявенькую невесть откуда привел. За каждым я не угляжу, — Радята нервно постучал пальцами по столбу перил. — Ежели в ближайшее время кто куда отпросится на время, да за несколько дней не обернется — вам уходить надобно будет. Потому как, даже ежели ты за ним кинешься, то родня из мести дело довершит.

Уходить. Бросить все нажитое: борти, доставшиеся от старика Корчуна, почившего со счастливой улыбкой на устах, что его дело в надежных руках, а еще козочек любимых, баньку, крепкую избушку, ласковый лес, могучих зубров и заросли малины — то, что стало родным. Словно камень ложился на грудь. Вот и Радята — друг, а все ж свой дом, родня ему дороже. И он спешит выпроводить Миронега подальше, а с ним и возможные неприятности. Да как осудить дружка, коли сам Миронег поступил бы точно так же.

— Коней и сани в обмен на усадьбу отдашь? — поднялся с крыльца Миронег.

— Так отдам, и за хозяйством пригляжу, потом отдаришься, — поднялся и Радята. — В избу пошли, попируем, холостую жизнь твою проводим. Дождались наконец.

Миронег согласно кивнул. Они вошли в сени.

— Плывут, плывут!!! — раздалось от ворот.

— Кто плывет? — разом поворотились бортник и старейшина.

— За княжьей долей с полуночи плывут. Лодья, что по прошлой осени приплывала, приметная, Глеба Переяславского.

Княжья доля, как Миронег про нее забыл?! Вот и не придется алчным людишкам за сотни верст идти, донести можно будет прямо мытарям. Западня захлопывалась.

— Жену забирай и отчаливайте, быстрее! — первым очнулся Радята. — Отсидитесь в камышах, ночью назад на этот берег переберетесь. Схоронитесь в Волчьем логу. Я, как все уляжется, коней приведу.

Миронег влетел в избу, Елица с Усладой сидели рядком и о чем-то мило щебетали, у их ног крутились розовощекие малышки — дочки Елицы с Радятой.