Татьяна Луковская – Ловушка для княгини (страница 7)

— Не собираюсь я бежать, — возмутилась Настасья.

— А князь у нас не плохой, дурной иногда, то да, — Фекла тяжело вздохнула, — а так-то в хороших бабьих руках… прежняя-то княгиня умела, а ты, светлейшая, уж больно молода, считай, сама дите… но тоже не из теста сделана, научишься.

— Где уж мне до покойной княгини, — с обидой отвернулась Настасья, состязание с покойницей ее истощало.

— Научишься, научишься, и князю ты понравилась.

«Понравилась? Смех, да и только, а говорила, что людей насквозь видит», — разочарованно подумала Настасья, но вслух ничего говорить не стала, чтобы не обидеть единственного своего союзника.

Белый день после подземелья больно ударил по глазам. Настасья зажмурилась, а когда разомкнула заслезившиеся очи, увидела нарядно одетую девицу, неспешно плывущую по широкому двору. За незнакомкой, раболепно оправляя ленты в ее богатой русой косе, семенили две неприглядные, скрюченные холопки. Сама девица была смазлива лицом, белокожа, румяна, маленький смешно вздернутый носик не портил ее, а придавал милое обаяние. Двигалась она как сытая, расшалившаяся кошечка, а одета — княгине на зависть: расшитая шелковой нитью понева, ряды янтарных бус на лебединой шее, руки отяжелели от серебряных браслетов.

На Настасью незнакомка бросила высокомерный взгляд хозяйки и пошла дальше.

— Это кто такая? — недоуменно спросила княгиня, может у князя сестра есть, а она и не знала.

— Это Желанка, няньки Сулены дочка, — как-то слишком поспешно ответила Фекла. — Пойдем, светлейшая, я тебе конюшни покажу, жеребеночек там вчера народился.

— Полюбовница княжья? — сразу сложила концы Настасья. — И что она в княжьих хоромах живет?

— Княгиня, не печалься, мало ли таких Желанок, а ты супружница венчанная. Натешится да замуж ее пристроит.

И тут какая-то неведомая сила словно дернула Настасью изнутри, как уже было, когда она на свадьбе «умыла» Всеволода, — удаль, пугающая и одновременно разжигающая отчаянную смелость.

Настасья крутнулась на пятках, щелкнула пальцами:

— А чего ж ждать? Вели тиуна Якова ко мне позвать, а конюшни после поглядим, с Ивашкой, ему на лошадок любо будет смотреть, — и голос сразу стал властным, прямо железным.

Фекла сначала замерла, разглядывая озорные искорки в глазах княгини, а потом довольно улыбнувшись, поспешила выполнять приказ.

Настасья нагло уселась в гриднице на место мужа. Вокруг с недоуменными взглядами суетились челядинки. Тиун Яков, пузатый плешивый дядька в неопрятной свитке, спешно обтирая о кушак жирные ладони, предстал пред княгиней. Наверное, Фекла оторвала его от трапезы.

— Чего изволишь, светлая княгиня?

— Воля моя, Желану, дочь няньки Сулены, замуж немедля выдать за вдовца почтенного. Сыщи такого да сделай.

— Не могу я того, княгиня, — подавился кашлем Яков. — Не могу.

— Отчего ж не можешь? — прищурила глаза Настасья.

— Князь гневаться станет, крепко гневаться.

— Отчего ж ему гневаться, это ж холопка всего лишь, по летам уж перестарка, давно замуж пора?

Кто-то из челяди хихикнул.

— Не могу, светлейшая, не гневайся, — простонал Яков.

— Грех покрываешь, страшного суда не боишься? — сжала Настасья кулаки.

— Не гневайся, не могу, — стоял на своем тиун.

— Попов сюда, духовника княжьего, и за боярином Ермилой пусть пошлют, — Настасья в голове уж прокручивала все шаги, а пред очами стоял наглый взгляд превосходства полюбовницы князя. «Ничего, я тя научу пред княгиней голову склонять», — с ненавистью представила вздернутый носик Настасья.

[1] Седмица — неделя.

[2] Гридни — здесь телохранители.

[3] Воротники — охрана на воротах.

Глава VII. Отец

— Я хоть и стоял на твоей стороне, а одобрить то никак не могу, нельзя так, — Ермила укоризненно покачал седовласой головой. — Нельзя без ведома князя такого творить, а узнает, что ты и меня вмешала, так уж совсем осерчает.

— Я его от греха спасаю, чего ему серчать? — и бровью не повела Настасья.

— Чай, князь не дитя, чтоб его от греха спасали, сам решит — спасаться али нет. Он себе новую найдет, да и не одну, всех замуж отдавать станешь? — Ермила дернул пальцами, хрустнув суставами.

— Надо будет, так и всех выдам, мне не жалко.

Настасья и сама понимала, что играет с огнем, князя она совсем не знает. Как он встретит весть, что женушка пристроила его зазнобу за почтенного вдовца-прасола[1]: ударит, запрет, немедля велит постричься в монастырь? Но какое удовольствие Настасья получила, когда украдкой из светлицы наблюдала, как княжьи гридни выталкивали за ворота рыдающую Желану, как из горделивой павы она превратилась в облезлую курицу, как охала и причитала бегущая следом ненавистная нянька Сулена, которая уже несколько дней распускала слухи, что новая княгиня — ведьма и пасынка уморить хочет. И пусть потом придется лить слезы и горько жалеть, что сейчас так вольно вжилась в роль хозяйки. И, возможно, какая-нибудь новая Желанка так же со злорадством будет наблюдать из теремного окошка, когда опротивевшую княгиню повезут в монастырь, но то будет потом, а сейчас Настасья праздновала маленькую победу.

Она все верно рассчитала — духовник Феофил встал на ее сторону сразу, без всяких оговорок, призвав и других священников не покрывать грех. Ермила промолчал, а вовсе не поддержал княгиню, как он сейчас пред ней здесь расписывал, и только Яков причитал, настаивая дождаться князя.

— Отчаянная, ой, отчаянная ты, светлейшая, — прикрываясь ладонью, прятала улыбку Фекла.

— Место свое пусть знают, — выдохнула Настасья, — завтра на торг меня сведешь, как обещалась.

Ночью в полной тишине, собираясь отойти ко сну, Настасья услышала перешептывание под дверью. Два женских голоса, особо не стесняясь, перемывали ей кости:

— Оно, конечно, Желанке поделом, уж больно нос драла, но эта-то, кто такая, чтоб против князя идти?

— Отец, говорят, у этой Настаськи колдуном был, княгиню почтенную опоил да обрюхатил…

Такого оскорбления отцу Настасья стерпеть не могла и, вскочив с лежанки, разъяренной волчицей рванула к двери, в темноте торопливо нащупала холод железной ручки, дернула, вылетая из горницы… В пустом проеме перехода никого не было, лишь светец, вставленный в витое кольцо, дарил тусклый круг света. Настасья пробежала вдоль бревенчатой стены, завернула за угол — никого.

«Черт, колдун? Да как им здесь не совестно?! Отец мой союза с Всеволодом ищет, чтобы вместе силы копить, от ворогов отбиваться, руку им, нищим, протягивает, а они ту руку кусают, — Настасья побрела назад, босые ноги чувствовали летающий вдоль пола сквозняк. — Коли слуги так болтают, стало быть, и князь так же думает, оттого и мной брезгует, а, стало быть, зря я здесь молодость свою гублю, отцу от союза моего выгоды-то и нет. Враг нам Всеволод».

Настасья еще долго ворочалась, не в силах уснуть. Радость от маленькой победы угасла. Сейчас молодая княгиня чувствовала к Всеволоду презрение, а его пригожее лицо и зимние очи лишь раздражали. «Враг он нам», — с этой мыслью она погрузилась в тревожный сон.

Поутру маленькая княжья семья без хозяина собралась в трапезной за широким столом. Настасья, подложив подушечки, пристроила с собой и Ивана:

— Ложку держать может, пусть с нами ест, — улыбнулась она, подмигивая Прасковье.

— А батюшка не забранится? — опасливо глянула на дверь девочка, будто там уже стоял Всеволод.

— Да только рад будет, да, сынок? — вручила Настасья большую ложку Ивану.

— Да, — громко выкрикнул он и засмеялся, первый раз, не улыбнулся слабенько, а заливисто рассмеялся колокольчиком.

— Может поправится? — с надеждой посмотрела на брата Прасковья.

— Конечно поправится, кашу-то за двоих начал есть.

За седмицу Прасковья первый раз заговорила с Настасьей. Каждое утро они встречались за трапезой. Настасья неизменно дружелюбно улыбалась и вела неспешный рассказ: какое у нее в Черноречье было житье-бытье, какие колты[2] девки на торгу покупают, какой узор на рушники кладут, как Масленицу провожают, да пироги какие на Пасху пекут. Говорила и говорила то, что ей самой было бы интересно послушать. Прасковья угрюмо молчала. Когда Настасья спрашивала: «А как у вас?», девочка отворачивалась, словно и не к ней обращались. Но вот за столом появился Ивашка, стукнул пару раз ложкой по столу, размазал по всему лицу кашу, довольно облизывая губки, и Прасковья ожила, заворковала над братцем и даже один раз улыбнулась мачехе.

Настасья взбодрилась и осмелилась предложить:

— Прасковьюшка, а не хочешь со мной да Феклой на торг сходить? Фекла говорит, княже нам серебра оставил, прикупим чего-нибудь? — она замерла, ожидая ответа девочки.

Но та ответить не успела, в трапезную, расталкивая холопок, влетела Сулена. Щеки на крупном лице теперь были не румяными, а насыщенно бордовыми, повой неряшливо сдвинулся, приоткрывая растрепавшиеся седые пряди.

— Куда ты прешь?! — вбежала за ней Фекла. — Эй, кто-нибудь, гридней кличьте!

— Куда надо, туда и пру, — широкой мужской ладонью отшвырнула Сулена ключницу.

Настасья, осознавая угрозу, осталась сидеть, только заслонила собой Ивашку и жестом указала Прасковье отойти в сторонку. Девочка торопливо отбежала в угол.

— Глядите, княгиней она сидит! Да кто ты такая, чтобы княгиней нашей зваться? — заорала Сулена, — Дочь колдуна треклятого!

— Мой отец, князь Чернореченский, в чародействе никем замечен не был, — спокойно произнесла Настасья.