Татьяна Луковская – Ловушка для княгини (страница 15)

— Дурному научу, — хмыкнула Настасья, показывая, что ей совсем не больно.

— Сама про то сказала, — Всеволод встал, и Настасья увидела его осунувшееся с черными тенями лицо, — а в Бежск не к чему посылать, Михаилом его звали, как меня. Он еще смеялся, мол, княже, мы с тобой тезки.

— Я ее не убивала, — сказала, и сама себя обругала, к чему все время оправдываться, коли он и слышать не хочет.

— Такая молодая, а уж так умело врешь, — проронил князь с легкой брезгливостью.

— С юных ногтей на княжьем столе сидишь, а правду от лжи не отличаешь, — не осталась в долгу Настасья.

Что делать, держать язык за зубами она никогда не умела. А Всеволод покраснел, таки ужалила, но он тоже вымотался до истощения, поэтому отвечать не стал. Просто молча поднялся и пошел к выходу.

— Помирились? — влетела в горницу Фекла, чуть не сталкиваясь с хозяином. — Вот и славно, стол накрыт. Милости просим.

«Сейчас скажет — я с ней за стол не сяду», — прищурила глаза Настасья.

— К столу приходи как прежде, нечего по граду слухи будить, — холодно бросил Всеволод и вышел вон.

— Кто ж ему напел? — в след князю задумчиво проговорила Фекла, постукивая по стене длинными пальцами. — Ведь так хитро подвели, что он и сам поверил, что вину твою углядел. Так хитро, аж боязно.

— Никто ему ничего не говорил, — Настасья потерла виски, тонкие молоточки стучались изнутри, вызывая волны боли. — Он во мне другую видит, точно не со мной, а с ней говорит.

Только сейчас все начало вставать на свои места: Всеволод не желал ее брать в жены не потому, что она незаконная дочь князя, и даже не потому, что оказалась дочерью боярина, он не хотел брать в жены Ее дочь, дочь Улиты, женщины, в которой когда-то сильно разочаровался. Которую он любил чистой юношеской любовью, а потом ему раскрыли глаза, и он увидел пропасть, в которую чуть не упал. И пережить это снова, разочароваться Всеволод не желал, и потому все даже малейшие промахи Настасьи он всегда будет рассматривать как доказательство ее порочности, ведьминой крови. А значит, правильно она сегодня сказала Прасковье, будущего у них с мужем нет, меж ними всегда будет стоять не только образ покойницы Ефросиньи, меж ними будет стоять и Улита!

Во всем произошедшем был только один прибыток — слуги стали до дрожи в коленях бояться молодой княгини. Исчезли смешки и перешептывание, челядинки бежали по первому зову, раболепно заглядывая в глаза, и, не дай тебе Бог, хозяйке сдвинуть недовольно бровки, у нерасторопных холопок все тут же начинало валиться из рук, испытать судьбу Сулены никому не хотелось. Из двух версий — про неизвестного посланника, которому княгиня якобы кинула через забор приказ убить семью вредной няньки, и месть заступницы-старухи с торга — слуги охотней верили в красочно расписанную Прасковьей историю, которой вторили Фекла и гридни. Княгиню защищают ведовские чары и потому становиться у нее на пути себе дороже.

Настасью вначале это сильно испугало, мало слухов, что дочь колдуна, так еще и кровавые ведовские покровители, но постепенно она ухватила явную выгоду, хотя бы со стороны челяди теперь не было тех, кто в открытую старался досадить молодой хозяйке. «А и пусть боятся, спокойней жить будет», — обводила она наиболее вредных теток тяжелым взглядом южных очей.

Прасковья, несмотря на запрет отца, бегала за Настасьей хвостом. Как когда-то она старательно избегала общения с мачехой, так же упрямо княжна теперь придумывала поводы для встречи: то нитка в пяльцах запуталась, узор вкривь пошел, то яблочко Ивашке принесла, то пирожков Ненилы захотелось. А Настасья падчерицу не гнала, наоборот, следуя внутреннему сопротивлению несправедливости, всячески привечала — расчесывала косы, учила северной вышивке, вместе, закрывшись ото всех, они сурьмили брови и румянили свеклой щеки, хохоча пред медным зеркальцем. Конечно, Всеволоду об том докладывали, и он, проходя с каменным лицом мимо Настасьи, тайком отчитывал дочь за своеволие, но этим и ограничивался, и посиделки продолжались.

Первый снег на седмицу выпал раньше Покрова, по всем приметам жди суровой зимы. Ожидание испытаний заставляло людей усердней молиться. К праздничной заутренней князь с семьей должны были отправиться не в домовую церковь, а посетить со всеми боярами Успенский собор. Событие для Настасьи торжественное и важное. Ведь она, как княгиня, еще ни разу не бывала на общих службах. А ведь в храме будут жены и дочери бояр, может и дочь посадника Домогоста.

Настасья открыла короб с приданым, вытаскивая наряды. Так не хотелось ударить в грязь лицом перед местными бабами, показаться проще, хуже одетой… ну и чего там скрывать, молодая княгиня не желала потеряться меж молоденьких боярышень, средь которых затесалась и бывшая невеста князя.

Стан покрыл изумрудный навершник, голову обвил новый аксамитовый повой, от которого на плечи падал белоснежный шелк невесомого убруса. Ну а шею отяжелили бесчисленные нити мелкого речного жемчуга и разноцветного бисера, они оттеняли карие глаза, приятными бликами играли на смуглой коже. Зерцало поймало довольную улыбку: «Хороша! Ну, хороша же!»

Немного волнуясь, Настасья лебедушкой вплыла в трапезную, подождать мужа.

— Княже, боярин Микула тебе к празднику вина заморского передал, — это в горницу без стука ввалился Борята, вошел и замер, уставившись на Настасью.

— Князь еще не явился, — смутившись, покраснела княгиня. — На столе оставь, мы сейчас к Успению уйдем.

— А я, вот, — Борята неловко приподнял крынку. — А… — и замолчал, тоже краснея.

— Чего ты здесь толчешься? — вихрем ворвался Всеволод, бросая на кметя недовольный взгляд. — Параскева где, опаздываем уж? — буркнул он и в сторону жены.

— Так уж в сенях, нас ждет.

— Микула вина передал, — одновременно заговорили княгиня и воин.

— Ставь да иди. И чего стоим? — так же обоим отдал приказ Всеволод.

Настасья и не ждала, что муж оценит ее старания, но все ж в груди болезненно защемило, и особенно неприятно, что при Боряте, и тот видел пренебрежение к ней мужа своими глазами.

Кметь удалился, Настасья с Всеволодом пошли по узкому переходу к сеням. Вернее, Всеволод шел широким богатырским шагом, а Настасья, с трудом за ним поспевая, почти бежала, путаясь в складках подола.

— И бус, что малая Прасковья, по неразумению нацепила, — поддел ее Всеволод, не оглядываясь, — чистая сорока, та тоже все блестящее в гнездо тащит.

Всеволод часто шутил и с дочерью, но это было как-то по-доброму, не обидно, сейчас же он просто колол злой усмешкой. И все очарование утра пропало, и сама себе Настасья показалась нелепой с этой связкой тяжелых бус на шее. Княгиня остановилась, перестав бежать за мужем, и начала одну за другой рвать нитки ожерелий. Мелкие бусины потоком посыпались вниз, разлетаясь в разные стороны. Одна нить, вторая, третья…

— Да ты что творишь?! — к ней с испуганным лицом подлетел Всеволод. — Да я же пошутил! Не трогай.

Но Настасьей овладело исступление, и она продолжала освобождать шею.

— Да перестань, — Всеволод перехватил ее руки, заглянул в глаза, — перестань. Ну, прости, я виноват. Хороша ты, очень хороша, зачем так-то?

Он шептал и шептал, успокаивая, неловко гладя по спине, кажется, даже чмокнул в край повоя. Настасья, упрямо повырывавшись, постепенно стала успокаиваться.

Они снова стояли близко друг к другу, как в тот вечер, когда могло быть все по-другому, но кто-то не позволил.

— Всегда ты так, — трясущимися губами произнесла Настасья, — сперва гадости говоришь, а потом каешься, нешто сразу нельзя без того, чтоб и каяться не пришлось?

— Не получается, — честно признался Всеволод. — Эй, кто-нибудь, сюда живо! — закричал он.

Из-за угла выбежали челядинки, за ними Фекла, пытаясь по лицам князя с княгиней определить, что же здесь опять стряслось.

— У княгини оплечье осыпалось, чтоб все до последней бусины собрали, сам прослежу! — деловито рявкнули Всеволод и, виновато опустив глаза, взял Настасью за руку и повел к дверям.

Чувствуя тепло его ладони, молодая княгиня сделала вывод, что бусы ее погибли все же не напрасно…

Глава XV. Память

Пред церковью никак не могли решить, кто будет держать на руках княжича Ивана. Ребенок был слишком мал, и по правилам должен был находиться с левой стороны от алтаря вместе с бабами, девками и еще не исповедующимися детишками. Держать его полагалось либо няньке, либо самой княгине, но Всеволоду хотелось, чтобы все увидели — сын пошел на поправку, что есть прямой наследник, и настоял, чтобы Ивана во время службы держал кто-нибудь из бояр. Однако малыш сильно испугался незнакомых бородачей и не пошел в руки: ни к прочимому ему в дядьки статному красавцу боярину Микуле, ни к Ермиле, ни даже к тиуну Якову. Роняя крупные слезы и пряча лицо в складках Настасьиного убруса, Ивашка ни в какую не хотел отлипать от матери.

— Ладно, сам держать стану, иди сюда, Иван, — протянул к сыну руки Всеволод.

— Негоже, княже, — шепнул Ермила.

Настасья и сама понимала, что не князю с младенцами на руках стоять. Народ нетерпеливо суетился, без княжеского семейства службу не начинали.

— М-м, — руки к Ивану протянул огромный как гора немой гридень Всеволода Кряж, муж необъятной силы и такого же необъятного спокойствия. — М-м.