Татьяна Луковская – Чудно узорочье твое (страница 38)

— Эй-эй, — оттянула Зорьку Осьма. — И так про наше дитятко невесть что болтают, а как к вам на двор сходит, так и вовсе гулящей обзовут. Не пущу.

— Да кто обзовет, пусть у тех язык отсохнет. Да пойдем вместе, и ты сбирайся. Христом Богом молю, не дайте сыночка меньшого, любимого, сгубить!

— Хорошо. Пойдем, — сухо проговорила Зорька. — Сейчас кожух накину.

Она побежала в избу, Осьма кинулась за ней.

— Не ходи, не ходи туда! — зашептала она хозяйке в самое ухо. — Они ж тебя не выпустят, с калекой оженят. Вишь, как здоровый был, так не нужна была, небылицы непотребные собирали, а теперь на коленях ползают.

— То знак Божий, — тихо проговорила Зорька. — Знак, чтоб я Данилу отпустила, грех ему на плечи не укладывала. Коли б я умирающей матери чего обещала, я бы тоже так поступила.

— Да мать его заразила себя[2], грешница великая. Никто ее не топил, сама в воду кинулась. Мне про то Вольга признался. Нешто нужно ей слово держать? Борись за любого. Дался тебе этот Кирша их непутевый, небось сам на кулак напросился, буян известный, пусть и расхлебывают.

— Я к тебе приходить стану, не брошу, — обняла Зорька Осьму, — заступница ты моя. Отпустить его надобно, сожрет его изнутри, ежели останется. Я то сейчас поняла.

— Я с тобой пойду, — накинула Осьма поверх повоя шерстяной убрус.

— Не надобно. Даниле скажешь, я по его слову мужа себе избрала, пусть уходит да не тревожится. Вот, пусть прочтет, — и Зорька сунула Осьме давно уже прибереженную бересту. «Отпускаю тебя», — написал ей старец с паперти. «Как захочешь, отдай, не захочешь в огонь кинь», — напутствовал Мефодий. Не кинула в огонь, вот и пригодилась берестка.

Снег уже тонким слоем лежал под ногами, Зорька шла по этому чистому ковру как во сне.

— А ты не думай, что в скудости жить станешь. У меня два старших сыночка, прокормят. Сыта — обута будешь, — как заклинание торопливо говорила мать Кирши, — и челядь имеется, белые руки работой изнурять не надо будет. Ручки-то у тебя вон какие беленькие да мягонькие. А приданого нам и не надобно.

— Двор мне остается, — отозвалась Зорька, не нищая она, чтобы эти люди там не думали, все ей Данила оставляет по щедрости своей, кроме себя.

Пред взором открылся большой двор, с двухъярусной крепкой избой, клетями да подклетями, конюшней да амбаром. Богато жили княжьи дружинники. Челядь сбежалась поглазеть на гостью. С крыльца сошел муж лет тридцати пяти, чертами чем-то смахивающий на Киршу, только более степенный, заматеревший.

— Вот, привела, — с надеждой в голосе проговорила мать старшему сыну.

Тот коротко поклонился и повел гостью по дубовой лестнице в дом.

— Лежит, ни с кем разговаривать не хочет, в щель на стене смотрит, — пояснил старший брат у самой двери в ложницу.

Дверь бесшумно распахнулась. Зорька шагнула за порог, хозяева остались позади. При тусклом свете светцов на широком ложе лежал осунувшийся Кирша. Он был и похож, и не похож на себя. Нос заострился, под глазами чернота, борода слиплась, осела, что у плешивого тысяцкого. На звук шагов Кирша не повернулся, так и лежал, не пошевелившись, а живой ли?

— Свататься я к тебе пришла, — бойко проговорила Зорька. — Коли сам не идешь, так мне пришлось ноги бить.

Кирша медленно повернул голову, прищуриваясь.

— Жалко стало? — кинул он усмешку.

— Хоромы твои богатые по нраву пришлись, — указала она на резной столб, подпирающий ложницу.

— Домой ступай, мне жена теперь без надобности, — пренебрежительно махнул кончиками пальцев Кирша.

И этот гонит!

— Ну знаешь, лежишь, так и лежи, — подошла она к нему, хватая за холодную руку. — А тебя мне твоя матушка уж отдала, не отвертишься.

И она, нагнувшись, коснулась губами сухих губ больного.

Кирша шумно выдохнул, очи заблестели живым огоньком.

— А еще так-то сделай, — попросил он тихо.

И не дернулся, не отшатнулся, как от чумной. Зорька наклонилась и снова потянулась к губам. Кирша жадно ответил на поцелуй, даже попытался приобнять, но сморщился от боли, виновато опустил очи.

— Ты полежи — полежи, пройдет, — погладила его Зорька по голове.

— Обязательно пройдет. Я встану на ноги, встану! — горячо заговорил Кирша. — У меня пальцы шевелятся, значит отпустит. Вот увидишь.

— Отпустит, — эхом отозвалась Зорька, присаживаясь на край.

Должно отпустить, не может же вечно тоска мучить.

— Я тебе хорошим мужем буду. Не в чем нужды не будешь знать, — шептал и шептал Кирша. — Ты мне сразу понравилась, и я тебе тоже, верно?

— Верно.

Выбор сделан, назад дороги не было.

Артельные не стали ждать Рождества, выехали, как только морозы надежно сковали грязь, а трехдневная метель покрыла землю добрым снежным одеялом — для коней не так глубоко, а саням уж скользить можно. Провожать каменщиков высыпал весь град. Сам князь напутствовал наказами, что первым делом следует предпринять на новом месте и к чему приглядеться, толковал о замерах, глине, строевом лесе, обещался приехать по весне.

Радостный перезвон возвестил об отъезде. Санный поезд выехал за ворота в белое поле. Люди на стенах заборола замахали шапками и ширинками[3].

Зорька не хотела идти на проводы, чтобы не рвать душу. Данилу она больше не видела. На утро на двор Кирши артельные друзья Немко принесли Зорькино приданое, цыплят и злополучный кошель с серебром, который заметно растолстел, наполнившись новым добром. Теперь Зорька жена по сговору. Свекровь была к ней ласкова, водила по хоромам, заискивающе заглядывая в очи. Ключи от всех коробов были так же вручены Зорьке, даже для ее малого птичника выделили угол. Живи да радуйся. Это сейчас невыносимо, потому что он где-то рядом, а уедет и все наладится. Должно наладится, нужно только немного потерпеть.

И Зорька терпела и терпела, наматывая круги по двору, и только, когда начался перезвон, не выдержала и кинулась к градской городне, в последний раз взглянуть на своего… да просто взглянуть.

В пестрой толпе отъезжающих она не сразу нашла нужную фигуру. Артельные выезжали с женами, детишками, накопленным за три года стройки добром. Сани скрипели, лошади фыркали. Поезд из возков уходил вдаль. Где же он? Где⁈ И тут она разглядела его. Данила ехал на последнем возке. Без клобука, с непокрытой головой. Захворает же! Все дальше и дальше уносила его злая судьба.

Провожающие начали расходиться, а Зорька все стояла и стояла, пока Данила не слился с общим потоком, а потом и вовсе не скрылся из виду.

— Что ж ты наделала, дочка? — рядом стоял гридень Борята.

Зорька подняла на него затуманенные от слез очи.

— Что ж ты наделала, — снова проговорил гридень. — Он же к Патрикею ходил, обет с него снять, остаться хотел, а ты… — Борята в сердцах махнул рукавицей.

— Не справилась я! — выкрикнула Зорька и побежала вниз.

«Не справилась!» Она бежала, не останавливаясь, и не разбирая дороги, пока не оказалась у торга, пред землянкой Мефодия.

Старец топил худую печь, кашляя от едкого дыма.

— Ступай ко мне жить. Осьма не выгонит, — выпалила Зорька.

— Не об том сейчас сказать хочешь, — прищурил тусклые очи старец.

— Что мне делать теперь? — с упреком, словно это Мефодий был виноват в ее бедах, выговорила Зорька.

— Козу заведи… а лучше корову.

В эту ночь Зорька легла на ложе к мужу. Превозмогая боль, Кирша смог заявить свои права. Ему действительно становилось лучше, и он уже приподнимался на локтях, прикусывая от боли губы.

— Вот увидишь, я еще на службу к князю вернусь, — обещался он, уложив голову на плечо Зорьке. — А подарок хочешь? Чем тебя одарить?

— Корову хочу.

Кирша хохотнул.

— Зачем, из вервей исправно молоко носят?

— Хозяйство хочу, большое, — посмотрела в темноту угла Зорька.

— Все будет, — пообещал муж.

[1] Детский — здесь дружинник.

[2] Заразить себя — покончить с собой.

[3] Ширинка — небольшой платок.

Глава XХIX

Новая дорога

— Эй, мил человек, тебя подвезти? Чего молчишь? А-а, немой, — с Данилой поравнялся санный обоз, неспешно двигавшийся по белой степи. — Эй, залезай, прыгай — говорю, подвезу, — замахал рукавицей мужичок с добродушным крупным лицом. — Даром подвезу, понял ли?

Данила, скорее чтобы не обижать сердобольного возницу, подсел на край.