Татьяна Луковская – Чудно узорочье твое (страница 35)

— Вот так вот, раз, и отдал кому не попадя, — Зорька прикусила губу, чтоб не расплакаться. — Так и пусть едет в этот свой Булгар, да я за какого Тришку пойду. Не больно-то и хотелось за него…

— Ну, раз так решила, то иди, — усмехнулся Мефодий.

— Все этот Бакун, он его сманивает, — как задиристый воробей встряхнулась Зорька, — а я к Бакуну этому вот пойду да все выложу, прямо в очи его бесстыжие — как ему не совестно от родных бессловесного забирать. Все ему напоследок скажу. А Данила пусть идет, горевать не стану. Чего мне горевать, у меня изба крепкая, хозяйство теперь есть. Огород прирезать по весне обещали, чего мне горевать. Я хозяйка добрая, да всем на зависть, — она с вызовом посмотрела на старика.

— То так, — кивнул он, и ни тени иронии не промелькнуло на его лице.

— Спаси Бог за приют, пойду я. А то пошли вместе, покормлю, — вышла она под дождь.

— Я уж ел. Беги, вон тебя уж ищут, — он указал на бегавшего вдоль торга Данилу.

«Волнуется он, глядите. А чего ж не волнуется, каково мне будет с этим Тришкой, Кишкой и прочей коврижкой⁈» Зорька поклонилась Мефодию и с показным гордым видом пошла через торговую площадь. Данила заметил ее, подбежал, порывисто обнял, отступил, что-то начал мычать, размахивая руками.

— Домой пошли, я все прочитала, — поплыла ладьей Зорька.

Данила поплелся следом.

— Вот я бы тебе сейчас наговорила, что думаю, вот бы чего позлее бросила. Жаль, что ты не слышишь. Жаль, я бы тебе сказала, как мне больно.

[1] Мятля — плащ.

[2] Куща — здесь шалаш.

Глава XXVI

Разговор

Зорька расхворалась. Жар родился где-то внутри, малым костром, потянул силы, разлился по венам и захватил все тело. Голова отяжелела, грудь сдавило. Осьма охала, суетясь рядом.

— Пей, пей, — пыталась она влить хозяйке травяной отвар, — силы придут. И куда тебя понесло под дождь? Разве ж можно, мокрой по улицам бродить, не лето же на дворе. Пей.

— Не лето, — эхом отзывалась Зорька, тянулась к крынке, через силу делала глоток. — Накрой меня, Осьмуша, студено у нас.

Осьма снова вздыхала, поправляя одеяльце. Зорька через силу улыбалась. «Так-то лучше», — шептали потрескавшиеся губы.

— Цыплят моих покормили?

— А как же. Не тревожься.

Данила сидел в головах, Зорька его не видела, но знала, что он тут, никуда не уходит. Она слышала его дыхание, чувствовала запах въевшейся в кожу извести. Она его прогнала, в сжирающем тело пылу крикнула: «Видеть тебя не желаю, уходи! Не держу. Не нужен ты мне! Осьма, пусть идет, скажи — пусть уходит, куда ему там нужно!» Осьма показала Даниле, мол, иди, не тревожь, но он не ушел, он был здесь. Злость прошла, и Зорька больше его не гнала, все равно скоро уйдет уже она, туда, откуда нет возврата.

Местная Знахарка, за которой бегала Осьма, насовала еще каких-то припарок и отваров, но челядинке тихо шепнула: «За попом ступайте». Осьма залилась слезами. Данила сел с Зорькой рядом, взял за руку. Ладони у него были что лед. Сам он с залегшими тенями под очами напоминал старика. Он что-то пытался ей объяснить, что-то мычал, борясь с готовыми вырваться наружу слезами, но Зорька не понимала, пропало между ними понимание. Приятно было лишь то, что ему хоть немного, а все же ее жаль. Данила наклонился и прижался щекой к Зорькиной руке, тяжелая теплая капля упала на кожу. Все ж заплакал.

— Иди, иди. Приведи отца Патрикея. За Патрикеем беги! — оторвала Осьма хозяина от Зорьки. — С тобой скорее придет.

Данила поднялся, полетел к двери.

— Куда без кожуха, дурень! Еще тебя потом лечи, — перегородила ему дорогу Осьма, протягивая одежу.

Данила подхватил кожух под мышку и выбежал вон.

— Приведут попа, исповедуешься, грехи отпустит, и сразу полегчает. Добронега сказала — завтра уж на ноги вставать начнешь, — бормотала Осьма. — Без грехов, оно верней выздоравливать.

Зорька что-то хотела сказать, но наваливалась тяжесть темноты, готовая вот-вот перерасти в забытье. Нельзя, нельзя провалиться сейчас в омут, надо дождаться Данилу! Он скоро вернется.

Дверь скрипнула. Зорька из последних сил повернула голову, но на пороге стоял не Данила, это был Бакун.

Осьма с почтением поклонилась, пододвинула к старшему каменщику лавку. Тот сел напротив Зорьки, изучая ее карими как у Данилы очами.

— Вот, расхворалась, — всхлипнула Осьма. — Чего-то там с самим не поладили и под дождь убежала. Теперь хворь напала.

Бакун понимающе кивнул. Зачем он пришел, убедиться, что соперница уже не страшна? Зорька смогла изобразить усмешку. Нахлынувшая вновь злость придала сил.

— Осьмуша, ты пойди, там Фома один давно, — постаралась выпроводить она челядинку.

— Да ничего, подождет, — отмахнулась Осьма.

— Иди-иди, — помахал ей и Бакун.

Осьма послушно вышла. Повисла тишина, только за стеной копошились цыплята.

— Ну, я ладно, Бог со мною, чужой человек, — слабым голосом произнесла Зорька, — но на кого он собирался бросить стариков?

— На меня, — ровным тоном произнес Бакун и, увидев застывший немой вопрос Зорьки, добавил: — Я должен был забрать их в Переяславль. Князь Ярослав Всеволодович позвал церковь новую класть.

— Да разве вы не в Булгар идете? — прошептала Зорька.

— Артель нет, один Данила уходит.

— Как? Зачем?

— Обет исполнять, — пожал плечами каменщик.

— Кому?

— Матери.

— Разве его не сиротой Вольга подобрал? Он же его из реки выловил, так говорили — выловил себе сынка.

— Все так. Мать, перед тем как утопнуть, слово с него взяла, что домой вернется.

— Как он мог то помнить? Он то себе выдумал! — Зорька даже привстала с ложа, подавшись вперед. — И как он мог ее слова малым разобрать, ежели он ничего не слышит?

— Про то я не ведаю, — с напускным равнодушием проронил Бакун.

— Но куда он пойдет? Он и дорогу не знает, и спросить не сможет. Там же одни бесермени живут, куда ж христианину туда?

— И во Христа есть верующие, — показал Бакун шнурок от креста. — Благодарность за доброту Вольги его держала и Георгий резной. Вольга от мира ушел, Георгий достроен, можно уходить.

— Чего ж ты его не отговорил, в артели не оставил? На погибель, может, идет, — простонала Зорька.

— Обет родителям свят. Себя не простит, коли не исполнит, сожрет его изнутри.

Оба замолчали. Зорьке нечего было возразить.

— Достроили раньше срока, ждут епископа из Владимира поновлять, — снова заговорил каменщик. — До Рождества здесь побудем, артели передохнуть надобно, снегу слежаться, чтоб санным путем идти. Провожу его до Ярославля. Лед сойдет, может, найдет на чем в Булгар плыть. По губам его языку учу, с письмом пока туго, не разумеет.

Все открылось. Но отчего Данила не хочет взять ее, вдвоем же проще? Отчего?

— Попроси его взять и меня, он тебя послушает, — шепнула Зорька. — Я поправлюсь, я сильная, до Рождества окрепну.

Бакун только покачал головой.

— Я ему не люба?

— Он не воин, дочка, тебя защитить не сумеет, — мягко произнес Бакун.

— А что мне грозит, коли мы…

— Нельзя туда сейчас. Бегут оттуда.

Бакун, поджал губы и поднялся.

— Как то? — не поняла Зорька.

— Гонцы к князю Святославу прибежали, гибнут братья мои, — каменщик пошел к двери, обычно прямая гордая спина согнулась под неведомой тяжестью.

— Там мор?

— Рать с востока пришла. Города жгут. На Волге уж полно беглецов, страшное сказывают.